Лев Рубинштейн: В детском мире

В музыкантской среде в качестве объектов для шуток, не всегда добродушных, чаще всего принято почему-то выбирать духовиков и альтистов. Иногда, впрочем, анекдотическим персонажем может быть даже и дирижер. Бывают и вокалисты. И ударники. Среди прочих я слышал и такой анекдот, по-моему, довольно забавный. Как раз про ударника.

Сидит, значит, такой барабанщик у себя дома в окружении разных ударных инструментов и репетирует. Репетирует азартно и вдохновенно. Вдруг в комнату входит его малолетний сынишка. "Чего тебе, сынок? - недовольно спрашивает папаша. - Ты разве не видишь, что папа занимается?" - "Пап, я только хочу спросить одну вещь". - "Ну, давай, только по-быстрому!" - "Пап, ты, когда вырастешь, кем хочешь стать?"

Это в качестве эпиграфа.

Я очень люблю употреблять эпитет "взрослый" по отношению к тексту, к высказыванию, к художественному жесту, к поступку. Мне кажется, что в сложившейся на сегодня социально-культурной ситуации взрослость - явление редкое, а потому и особенно ценное.

Под взрослостью я понимаю прежде всего ответственность, отношение к сложному, непонятному, чужому как к задаче, требующей решения. Взрослость - это ясное осознание того, что если ты, допустим, треснулся башкой о дверной косяк, то виноват в этом скорее всего не косяк.

Взрослых людей, повторяю, увы, не так много. Взрослых обществ - тоже.

Реакции детского мира на проблемы, имеющие место в мире взрослом, сходны с реакциями ребенка, уверенного в том, что мама обижается на папу, потому что он, по-видимому, отнял у мамы игрушку, а папа сердится на маму, потому что она съела его порцию мороженого.

Я пошел в первый класс, когда мой старший брат пошел в десятый. Хорошо помню, как после урока арифметики я сказал брату: "У вас там небось в десятом-то классе математика трудная, не то что у нас - два плюс три. Вам там, наверное, задают трудные задачи, например, сто плюс четыреста". И я очень обиделся, когда брат и его приятели радостно заржали.

Интересно, что я уже и тогда прекрасно знал, сколько будет сто плюс четыреста, но детскому сознанию трудно совладать с тем, что существуют пороги сложности, до поры до времени недоступные его разумению. Взрослый мир в представлении ребенка такой же, как и его, только нулей побольше.

"Моя страна - подросток! - звонко и горделиво воскликнул однажды пролетарский поэт. - Твори, выдумывай, пробуй!" С тех пор "страна-подросток" довольно много чего успела натворить и еще больше всякого разного навыдумывать, но подростком при этом так и осталась. И не столько даже подростком, сколько переростком-второгодником.

Государство и общество в разные времена примеряли на себя то одни, то другие возрастные одежки.

Именно в подростковом возрасте я пережил отчетливый, интенсивно культивируемый культ "молодости" и сопутствующей ей "романтики-фантастики". Это было в 60-е годы, когда все кафе, кинотеатры, гостиницы, газеты-журналы и радиостанции было принято называть юностями, сменами и прочими синими птицами да алыми парусами. В те же годы появилась такая профессия, как "молодой поэт". Некоторым из молодых поэтов на сегодняшний день хорошо за семьдесят, но от однажды выбранной профессии уже никуда не уйдешь.

Потом эпоха мятежной юности с ее лозунгами типа "Коммунизм - это молодость мира, и его возводить молодым" плавно и незаметно сменилась эпохой "старости", что было легко объяснимо средним возрастом тогдашнего руководства.

"Старость", разумеется, эвфемизировалась как "мудрость" и "зрелость". Не зря же свой ублюдочный, сделанный из ломкой позолоченной пластмассы социализм они назвали "зрелым". Ну, а каким же еще - не маразматическим же.

В таких сенильных декорациях и грянула вдруг достопамятная перестройка, а также все, что за ней последовало.

Страна и общество впадают то в беспокойный и дурашливый пубертат, то в тревожное и суетливое старческое слабоумие. А вот взрослости нет как нет.

Времена меняются, а общество наше пребывает в вечном, хотя и не вполне блаженном детстве, каковое обстоятельство закреплено даже на уровне повседневного языка, где социальные связи выстраиваются в терминах и категориях кровного родства. Отсюда все эти родины-матери и вожди-отцы. Отсюда все эти мамаши, папаши, сынки и дочки. Отсюда вечная игра в дочки-матери.

Эх, птица-тройка! Кем, скажи, ты хочешь стать, когда вырастешь наконец? Да и вырастешь ли? Станешь ли взрослой? А?

Лев Рубинштейн

Рубинштейн. Ответ критикам :)))

По-настоящему заблуждается не тот, кто заблуждается, а тот, кто упорствует в собственных заблуждениях. По-настоящему ошибается не тот, кто ошибается, а тот, кто не исправляет ошибок.

Автор не из таких. И он намерен это доказать. Прямо здесь и сейчас.

Дело вот какое. Перед самым новым годом я сочинил и опубликовал новогоднюю колонку. Ну, такую, как принято в таких случаях – с итогами прошедшего года и с пожеланиями на грядущий. А закончил я маленьким физиологическим очерком из жизни своих соотечественников, вернее – соотечественниц.
http://rabinkov.blogspot.com/2010/01/blog-post_02.html

Мне показалось, что в целом получилось неплохо – грустновато, но достаточно легко и непринужденно.

Но зря мне так показалось.

Как это обычно и бывает, последовали отклики и комментарии. Некоторые были вполне поощрительными и ободряющими, другие же критическими, а иногда и острокритическими. Одни упрекали автора в социальном пессимизме, в очернении действительности и в нежелании делить с Родиной все ее радости и горести. Другие – их было больше – в похабстве и непотребстве. "Наверно, не с Родиной, - нараспев произнес один критик, - он делил тяжесть потерь в лихие девяностые, когда крестами покрылась земля наша, как во времена кровавых битв, когда миллионы легли в землю сырую". Прочитав эту болью неподдельной исполненную и инверсиями выразительнейшими украшенную филиппику, автор задумался глубоко и едва не зарыдал от преступной бесчувственности своей. А критик меж тем продолжал (правописание подлинника сохраняю): "А что он видит сейчас? Три пьяных бабы для него образ земли нашей, только так и ни как иначе видит он народ наш. Серой пьяной массой, которая "нажрется" в усласть и запоет, загорланит во всю силу, демонстрируя нам и всему "цивилизованному миру" суть свою. Так, господин Рубинштейн, вы нынешнюю Россию видите?" И чуть позже: "А что же "Гимн Любви"? Неужели, писаки российские так оскудели, что за "Гимн любви" похабщину выдавать только умеют?"

"Неужели и правда так и только так вижу я народ наш, - пригорюнился я, - неужели и правда "в усласть"?

Была там и другая критика – чуть менее жесткая, но не менее справедливая и, главное, предельно назидательная. Такая, например: "Не надо приводить в пример развратных пошлых пьяных теток и называть все это гимном любви. Если говорить о ЛЮБВИ, то это прежде всего высокое, прекрасное ЧУВСТВО. Прежде всего!" С этим не поспоришь. А с этим и подавно: "Писатель должен быть ответственен за то, что он пишет. Он должен отдавать себе отчет в том, что это накладывает отпечаток на сознание читателей, в числе которых могут быть еще несформировавшиеся личности". Я и вообще-то обожаю конструкции, начинающиеся словами "писатель должен". Но эта показалась мне если не вершиной, то по крайней мере предгорьем истины с большой буквы.

В общем, в результате в моих собственных глазах сложился весьма неприглядный образ автора, соединивший в себе циничный антипатриотизм и глубокую моральную испорченность.

А уж когда я прочитал о том, что "подобные Рубинштейну авторы не прислушиваются к замечаниям и упорствуют в своем невежестве, ослепленные гордыней", я чуть не завопил: "Как это не прислушиваются к замечаниям! Как это упорствуют!"

И тут же уселся за работу над ошибками.

И тут же принялся сочинять новый, исправленный с учетом мудрой критики новогодний текст в надежде, что он-то не вызовет столь суровых нареканий со стороны строгой, но справедливой критической массы. Начал я так:

Остановка
(быль)

Признаюсь, друзья, не с очень хорошим настроением провожал я прошедший год. Поссорился из-за пустяка с женой, больно и обидно оцарапал кот, огорчили проникнутые скрытой русофобией заявления некоторых так называемых лидеров некоторых так называемых государств. Да и слякоть под ногами напомнила о том, что не все еще гладко у нас в коммунальной сфере.

Но то, что я увидел по дороге в супермаркет, где собрался прикупить кое-чего к своему скромному праздничному столу, зарядило меня живительной бодростью и неподдельным оптимизмом. Я увидел трех ожидающих трамвая женщин. Они были одеты скромно, но опрятно. Лица их выражали усталость, скрашенную спокойным достоинством и уверенностью в завтрашнем дне. "На таких женщинах и держится наша Россия", - подумал я.

Но не только я так подумал. Мимо шла молодая пара – юноша и девушка. Взглянув на женщин, юноша вдруг сказал: "Позвоню-ка я маме!" "Ой, Валерка, какой же ты молодец! - с готовностью подхватила девчушка, с нежностью глядя на своего рыцаря. - И мне ведь надо родителям позвонить!" И они, весело смеясь, синхронно полезли каждый в свой карман за мобильными телефонами.

Женщины между тем тихо переговаривались между собой. "А какой хороший вечер был, правда, Римма Федоровна? - говорила одна. - И подарки хорошие. Шампанское, конфеты. Не пожадничал наш Палыч в этот раз. Молодец!" "Ой, а видели, как Матвей Ароныч-то разошелся? - воскликнула другая. - И не скажешь, что скоро семьдесят". И все трое залились добродушным смехом.

Трамвай между тем все не шел и не шел.

Подошедшая к остановке группка молодых людей и девушек в надетых поверх курток красно-белых футболках с надписью "Наши" запела на мотив российского гимна:

Гордимся мы нашей могучею силой,
Которая вставит и этим, и тем.
Ты нас накорми, сохрани и помилуй,
Отлитый в граните великий тандем.

Окончив петь, ребята, чтобы согреться и скоротать ожидание, затеяли какую-то подвижную игру, стараясь не сильно шуметь и не мешать прохожим. "Есть на кого оставить страну", - подумал я со светлой грустинкой.

"А что, девочки, - вдруг сказала одна из женщин, - чем так-то стоять, может, и мы споем? Чем мы хуже?" "Да ну вас, Нина Филимоновна, неудобно. Подумают, что пьяные". "Вот глупости! - возмутилась Нина Филимоновна. - Почему же это если поют, то обязательно пьяные. У нас на Руси испокон веков так: песня хороша и в радости, и в горести. Да и пусть думают. Споем, девчонки!" И "девчонки" запели - тихо, мелодично, стройно.

Заслушавшись, я забыл обо всем. О глупой ссоре с женой, о вздорном коте, о нелегких внешнеполитических проблемах нашего государства, о недостатках в работе коммунальных служб, о неизжитой до конца коррупции на местах, о разрушающей все на своем пути оранжевой заразе, все еще грозящей нашей такими усилиями добытой стабильности.

О чем была песня, я не вспомню. Скорее всего о том, о чем и все песни – о счастье, о труде, о любви. Запомнился мне лишь припев этой песни, припев, в котором слилось все: и нежность, и надежда на лучшее, и любовь к родной стороне, и любовь к тем, кто нашу страну бережет, делает ее сильной и счастливой. "Тили-тили, - пели они, - трали-вали! Нет житья без вертикали".

В этом месте я прервался и задумался. Не получилось ли у меня опять по смыслу то же самое, что и в забракованном тексте? Ну, в смысле припева. Но нет, прочь сомнения. Это уже мнительность, по-моему. Или, что еще хуже, испорченность, которую мне и без того ставят в упрек мои мудрые критики.

Все. Надо теперь как-нибудь дотянуть этот текст до конца, изо всех сил стараясь ни разу не употребить практически неизбежного в подобном жанре слова "оливье". Тьфу ты черт! Все-таки я его употребил.

Ладно, с Новым годом опять.

http://www.grani.ru/Culture/essay/rubinstein/m.172883.html#

Аллилуйя, Аллилуйя

Звонят в среднем раза четыре в день и разными девичьими голосами спрашивают про "итоги уходящего года". Проводим, говорят, опрос. Что, спрашивают, особенно запомнилось. Чего, спрашивают, ждете в следующем году. На что надеетесь? Чего опасаетесь?

Ох, не знаю. То есть знаю, к сожалению. Именно в этом году мне больше всего запомнилась бесконечная как никогда череда смертей. Умом понимаю, что такое бывает в общем-то каждый год. Понимаю, что старые раны рубцуются и напоминают о себе лишь при резкой смене погоды, а свежие - саднят с утра до вечера, а потому кажется, что такой боли ты не испытывал никогда.

Все это так, но никогда прежде тишина, образовавшаяся после этого массового исхода, не казалась столь звенящей. И искусство некролога никогда прежде не становилось "из всех искусств для нас важнейшим" до такой наглядной очевидности, как именно в этом году.

В том ли дело, что среди ушедших в прошедшем году оказалось такое количество лично знакомых - просто знакомых, близко знакомых, приятелей, друзей? В том ли дело, что никогда прежде ты с такой отчетливостью не различал в "листе ожидания" и свое собственное имя?

Не знаю. Но равномерный шелест подошв всех тех, кто поочередно, как в "Прощальной симфонии" Гайдна, покинул сцену, показался мне самым оглушительным звуком за все эти 365 дней.

А что еще запомнилось? Еще запомнилось, что август в этом году пришелся на декабрь. Именно он принял на себя всю концентрацию ставших, увы, привычными фирменных "августовских" кошмаров. Не является ли эта календарная аномалия непредусмотренным следствием президентских инициатив по урегулированию часовых поясов? Всякое ведь может быть, если учесть несомненные демиургические и провиденциальные способности российского президента.

Еще запомнился выдвинутый упомянутым выше субъектом современной истории бодрый лозунг "Россия, вперед!", в каковом лозунге не было бы ничего предосудительного, если бы он не был провозглашен в пугающей топографической пустоте, если бы в этом вопиющем концептуальном вакууме было бы хоть приблизительно понятно, где там у них зад, а где перед. Вот попробуйте предложить тем, кто с выпученными глазами повторяет вслед за верховным жрецом эту сладкую мантру, показать пальцем в нужном направлении, и вы увидите: все пальцы покажут в разные стороны.

Еще запомнились бесконечные истории о сорвавшихся с цепи дяденьках-милиционерах, все подвиги которых совокупно воплотились в конце года в зловещем образе бешеной собаки, перекусавшей на днях чуть не полсотни законопослушных граждан столицы. Этот пес, этот безымянный герой нашего времени и гений нашего места, стал в последние дни настоящим ньюсмейкером, занявшим свое достойное место в ряду прочих ньюсмейкеров подобного рода.

А чего я жду? Жду, что все, кого я люблю, останутся здесь, со мной. Жду, что мы все будем жить дальше, по возможности радуя друг друга и изо всех сил стараясь не испортить себе некролога.

Невесело как-то получается, понимаю. А поэтому расскажу-ка я напоследок о маленьком, вполне вроде бы ничтожном и даже отчасти непристойном, но удивительном в своей обаятельной непредсказуемости эпизоде, свидетелем которого я был буквально на днях.

Иду я по слякотной и темной улице в районе "Новослободской" и вижу, что навстречу мне движется группка из трех среднего возраста дам. Из контекста легко было предположить, что они возвращались с одной из многочисленных учрежденческих предновогодних вечеринок, с некоторых пор именуемых пластмассовым словом "корпоратив". Выглядели они как старорежимные бухгалтерши, такие типичные "татьяночки николавны" из позднесоветских кинокомедий. Они были под хорошим хмельком. Шубы на них были распахнуты, береты лихо сдвинуты на затылки, шарфы волочились по мокрой земле. Они шли, поддерживая друг друга и радостно смеясь над самими собой и над явно непривычным для них положением подвыпивших дам. Они были счастливы и раскованны. Они пошатывались в разные стороны, иногда задевая прохожих, которые, надо сказать, заражаясь их непреклонной позитивностью, ничуть не сердились, а лишь понимающе и ободряюще улыбались. И они пели, эти дивные тетки. Они пели песню, мне до той поры не известную, но радостную и животворную. Гимн любви и всесилию жизни. А припев там был такой: "Аллилуйя, аллилуйя! Не могу я жить без х..!"

Жизнь продолжается, друзья! И могучая тяга к ней, какие бы причудливые формы она ни принимала, поистине непреодолима. С Новым годом! Все будет хорошо.

Лев Рубинштейн

http://www.grani.ru/Culture/essay/rubinstein/m.172792.html#