четверг, 19 ноября 2026 г.

Т.Гоббс Левиафан Часть 1. О последовательности или связи представлений. Глава 3

 

ГЛАВА III

О ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИ ИЛИ СВЯЗИ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ

Под последовательностью или связью представлений я разу­
мею то следование представлений одно за другим, которое назы­
вают (в отличие от речи, выраженной словами) речью в уме.
Когда человек представляет себе какую-нибудь вещь, то не­
посредственно следующее за этим представление не является
совершенно случайным, как это кажется. Не всякое представле­
ние следует за всяким другим представлением безразлично. На­
против, подобно тому как мы не имеем никакого представления
о том, чего не было когда-то целиком или частью в нашем ощу­
щении, точно так же мы не имеем перехода от одного представ­
ления к другому, если мы никогда не имели подобного перехода
в наших ощущениях. Это имеет следующее основание. Все пред­
ставления суть движения внутри нас, являющиеся остатками
движений, произведенных в ощущении, и те движения, которые
непосредственно следуют друг за другом в ощущении, продол­
жают следовать в том же порядке и по исчезновении ощущения,
так что, если предыдущее движение снова имеет место и является
преобладающим, последующее, в силу связанности движимой
материи, следует за ним таким же образом, как вода на гладком
столе следует в том направлении, в котором какая-либо капля ее
водится пальцем. Однако так как за одной и той же воспринятой
вещью в ощущении иногда следует одна вещь, а иногда другая,
то с течением времени случается, что, представляя себе
одну вещь, мы не можем сказать с уверенностью, какое бу­
дет паше ближайшее представление. Одно лишь можно
с уверенностью сказать, а именно, что это будет нечто, следова­
вшее за имеющимся у нас представлением в то или другое время
раньше.
Связь представлений или речь в уме бывает двоякого рода.
Первого рода связь не урегулирована, не скреплена определенным
намерением и не постоянна; в ней нет захватывающего представ­
ления, которое владело бы следующими за ним представлени­
ями и направляло бы их к себе как к желательной и страстной
цели. В таком случае представления, как говорят, блуждают
и кажутся неподходящими одно к другому, подобно тому как
это бывает во сне. Таковы обыкновенно бывают мысли тех лк>-
дей, которые не только находятся вне общества, но и ничем
определенным не озабочены. И хотя в таком состоянии их мысль
работает, как в другое время, но-без всякой гармонии, как звуки,
которые издает расстроенная лютня или настроенная под руками
того, кто не умеет играть. Однако и в этой беспорядочной скачке
мыслей мояшо часто открыть определенное направление и опре­
деленную зависимость одной мысли от другой. Например, каза­
лось бы, что может быть пеленее, как задать вопрос (как это
один собеседпик сделал), в разговоре о настоящей гражданской
войне, о том, какова была ценность римского сребренника? Одна­
ко для меня свяаь была вполне очевидна. Именно мысль о войне
повела к мысли о выдаче короля его врагам, а эта мысль по­
влекла за собой мысль о предательстве Христа, а это в свою
очередь навело на мысль о 30 сребренниках, которые были
ценой предательства, и отсюда легко вытекал приведенный ядо-
47 витый вопрос, и все это в течение одного мгновения, ибо мысли
текут быстро.
Второго рода связь более постоянна, так как она регулирует­
ся каким-нибудь желанием или намерением. Ибо впечатление,
произведенное вещью, которой мы желаем или боимся, сильно
и перманентно или (если оно на некоторое время исчезло) бы­
стро возвращается; оно иногда бывает настолько сильно, что
не дает нам спать. От желания возникает мысль о некоторых
средствах, при помощи которых мы видели осуществленным
нечто подобное тому, к чему мы стремимся, и от этой мысли —
мысль о средствах для достижения этих средств и так далее,
пока мы не доходим до некоего начала, находящегося в нашей
собственной власти. И так как цель благодаря силе произведен­
ного ею впечатления часто приходит на ум, то если мысли на­
чинают блуждать, они быстро приводятся снова в порядок. Это
было замечено одним из семи мудрецов и побудило его пред­
писать людям то правило, которым теперь пренебрегают, а имен­
но respice finem. Это значит: во всех ваших действиях часто
имейте перед глазами то* чего вы хотите достигнуть, как ту
вещь, которая направляет все ваши мысли на путь к его дости­
жению.
Связь регулированных мыслей бывает двоякого рода. Связь
одного рода мы имеем тогда, когда мы от какого нибудь вообра­
жаемого следствия ищем причин или средств, производящих
его, и такая связь мыслей присуща как человеку, так и живот­
ному. Связь другого рода мы имеем тогда, когда, воображая ка­
кую-нибудь вещь, мы ищем всех тех эффектов, которые могут
-быть произведены при помощи этой вещи, иначе говоря, мы пред­
ставляем себе, что мы можем делать с этой вещью, когда мы вла­
деем ею. Признаков этого рода связи мыслей я ни у кого другого,
кроме как у человека, никогда не наблюдал, ибо такого рода любо­
пытство вряд ли присуще какому-нибудь живому существу, име­
ющему лишь чувственные страсти, каковы голод, жажда, по­
хоть и гнев. Коротко говоря, речь в уме, если она управляется
какой-нибудь целью, есть лишь искание или способность к от­
крытиям, то, что римляне называют sagacitas и solerita, выиски­
вание причин какого-нибудь настоящего ИЛИ прошлого следст­
вия или следствий какой-нибудь настоящей или прошлой при­
чины. Бывает иногда, что человек ищет то, что он потерял;
от того места и момента, где и когда он впервые заметил про­
пажу, он мысленно перебегает в обратном направлении с места
на место и с одного момента времени к другому, чтобы найти,
где и когда он это потерял, т. е. чтобы найти определенные и огра­
ниченные моменты времени и пространства, с которых надо на­
чать систематические поиски. Отсюда его мысль снова пробегает
те же места и моменты, чтобы найти, какой акт или какой слу­
чай были причиной его потери. Это мы называем воспоминанием
или вызыванием в памяти. Римляне называют это reminiscentia,
48 как если бы это было воспроизведением в сознапии наших прежних
действий. Бывает иногда, что человек знает определенное место,
в пределах которого ему следует искать; тогда оп мысленно про­
бегает по всем его частям таким же образом, как кто-нибудь, по­
терявший драгоцепность, стал бы искать ее, пробегая с места
на место по комнате, или же как гончая рыщет по полю, пока
не найдет следа, или как человек пробегает алфавитный реестр,
чтобы отыскать рифму.
Иногда человек желает знать последствия какого-нибудь дей­
ствия, и тогда оп представляет себе какое-нибудь аналогичное
действие в прошлом и его результаты, предполагая, что одина­
ковое действие приводит к одинаковым последствиям. Так на­
пример тот, кто предвидит, что последует за преступлением,
вспоминает, какие последствия подобного преступления он на­
блюдал рапьше, имея при этом следующий ход представлений:
преступление, агенты власти, тюрьма, судья, виселица. Этот род
мыслей называется предвидением и благоразумием или предусмот­
рительностью, а иногда мудростью, хотя такая догадка благо­
даря трудности наблюдать все обстоятельства бывает очень об­
манчива. Одно однако несомненно: чем богаче опыт одного че­
ловека в отношении прошлых вешей, чем опыт другого, тем он
более благоразумен, и его ожидания реже его обманут. Только
настоящее имеет бытие в природе, прошлые вещи имеют бытие
лишь в памяти, а будущие вещи не имеют никакого бытия. Бу­
дущее есть лишь представление ума, применяющего последствия
прошлых действий к действиям настоящим, что с наибольшей
уверенностью делается тем, кто имеет наибольший опыт. Одна­
ко не с абсолютной уверенностью. И хотя мы говорим о благо­
разумии, когда результат отвечает нашему ожиданию, однако
по существу это есть лишь презумпция, ибо предвидение буду­
щих вешей, которое есть провидепие, присуще лишь тому, чьей
волей это будущее должно быть вызвапо к жизни. Лишь от пего
одного и сверхъестественным путем исходит пророчество. Луч­
ший пророк естествеппо является лучшим угадчиком, а лучшим
угадчиком является тот, кто больше всего сведущ и искусен
в тех вещах, о которых он гадает, ибо он имтзет больше всего
признаков, чтобы при их помощи угадать.
Признаком является предыдущее событие по отношению к по­
следующему и, обратно, последующее по отношению к преды­
дущему, если подобная последовательность была наблюдаема
раньше, и чем чаще такая последовательность была наблюдаема,
тем меньше неуверенности в отношении признака. Вот почему
тот, кто имеет больше опыта в каком-нибудь роде дел, имеет
больше признаков, при помощи которых он может гадать насчет
будущего, а следовательно является наиболее благоразумным.
При этом такой человек является настолько больше благоразум­
ным, чем тот, кто является новичком в этого рода делах, что
преимущество первого не может быть уравновешено преимущест­
ву вом природного или импровизированного остроумия, хотя мно­
гие молодые люди, мол^ет быть, имеют на этот счет противополож­
ное мнение.
Однако не благоразумием человек отличается от животного.
Бывают животные, которые в возрасте одного года больше за­
мечают и преследуют то, что им нолезно, следовательно бо­
лее благоразумны, чем десятилетние ребята.
Подобно тому как благоразумие есть презумпция будущего,
основанная на опыте прошлого, точно так бывает презумпция
прошлых вещей, выведенная из других вещей (не будущих,
а тоже прошлых). Тот, кто например наблюдал ход вещей и по­
следовательность событий, при которых цветущее государство
дошло сначала до гражданской войны, а затем до упадка, —
угадает при виде упадка другого государства, что подобная
война и подобпый ход событий имели место и здесь. Но в такой
догадке почти так же мало уверенности, как и в отгадывании бу­
дущего, ибо оба основаны лишь на одпом опыте. Нет, насколько
я могу вспомнить, другой душевной функции, вложенной в
человека природой таким образом, чтобы для ее применения тре­
бовалось лишь одно, а именно родиться человеком и жить, поль­
зуясь своими пятью чувствами. Те другие способности, о кото­
рых я буду говорить после и которые кажутся присущими од­
ному лишь человеку, приобретены и умножены изучением и
трудолюбием, а у большинства ученых людей — просвещением и
дисциплиной, и все они возникли благодаря изобретению слон
и речи. Ибо человеческий ум не имеет никакого другого движе­
ния кроме ощущения, представления и связи представлений,
хотя при помощи речи и метода эти способности могут быть раз­
виты до такой высоты, чтобы отличить людей от всех других
живых существ.
Все, что мы себе представляем, — конечно. В соответствии
с этим мы не имеем никакой идеи, никакого понятия о какой-
либо вещи, называемой нами бесконечной. Ни один человек не
может иметь в своем уме образ бесконечной величины, точно так
же он не может себе представить бесконечной скорости, беско­
нечного времени, или бесконечной силы, или бесконечной власти.
Когда мы говорим, что какая-либо вещь бесконечна, мы этим
обозначаем лишь, что мы неспособны представить себе концы
и пределы названной вещи, так как мы имеем представление не
о самой бесконечной вещи, а лишь о пашей собственной неспо­
собности. И поэтому имя бога употребляется не с тем, чтобы дать
нам представление о нем (ибо он непостижим, и его величие и
сила не представляемы), а лишь с тем, чтобы мы почитали его.
Точно так же человек не может иметь представления о вещи,
не воспринимаемой ощущением, так как все (как я говорил
раньше), что мы представляем себе, было раньше воспринято
ощущением сразу, целиком или по частям. Ни один человек по­
этому не может себе представить какую-либо вещь, иначе как
50 находящейся в определенном месте, обладающей определенной
величиной и способностью быть делимой на части; точно так же
никто не может представить себе, чтобы какая -либо вещь находи­
лась целиком в этом месте и одновременно целиком в другом ме­
сте, ни того, чтобы две или больше вещей могли быть одновре­
менно в одном и том же месте, ибо ни то, ни другое ни­
когда не было и не может быть воспринято ощущением, а все
это — нелепые разговоры, принятые на веру (без какого бы то
ни было смысла) обманутыми философами и обманутыми или
обманывающими схоластами.
Г

Т.Гоббс Левиафан Часть 1. О представлении. Глава 2

 


ГЛАВА II

О ПРЕДСТАВЛЕНИИ

Никто не сомневается в той истине, что вещь, находящаяся
в состоянии покоя, навсегда останется в этом состоянии, если
ничто другое не будет двигать ее; по не легко соглашаются с тем,
что вещь, находящаяся в состоянии движения, всегда будет
в движении, если ничто другое не остановит ее, хотя основание
в первом и во втором случае одно и то же (а именно, что ни одна
вещь не может сама менять свое состояние). Объясняется это
тем, что люди судят по себе не только о других людях, но и о
всех других вещах, и так как они находят, что после движения
они чувствуют боль и усталость, они полагают, что всякая вещь
устает от движения и ищет по собственному влечению отдыха;
при этом рассуждающие так не спрашивают себя, не есть ли
само это желание покоя, которое они в себе находят, другое
лишь движение. Исходя из только что указанных соображений,
школьная мудрость говорит,что тяжелые тела падают вниз из
стремления к покою и из желания сохранить свою природу в та­
ком месте, которое наиболее пригодно для них. Они таким об­разом бессмысленно приписывают неодушевленным вещам стрем­ление и знание того, что пригодно для их сохранения (познание большее, чем то, которым обладает человек).
Раз тело находится в движении, оно будет двигаться (если
ничто не помешает этому) вечно; и что бы ни препятствовало
этому движению, оно не прекратит его окончательно в одно мгно­вение, а лишь в определенный промежуток времени и посте­пенно. И, подобно тому как мы наблюдаем в воде, что волны про­должают еще катиться долгое время, хотя ветер уже стих, тоже самое бывает с тем движением, которое производится во внутренних частях человека, когда он видит, когда ему снится
ц т. д. Ибо, после того как объект удален или глаз закрыт, мы
все еще удерживаем образ виденной вещи, хотя в более смутных
очертаниях, чем тогда, когда мы ее видим. И это именно то, что
римляне называют imaginatio (воображение) от образа, получен­
ного при созерцании, применяя это слово, хотя и неправильно,
ко всем другим ощущениям. Но греки называют это φαντασία,
что означает призрак и что применимо как к одному, так и к
другому ощущению. Воображение есть поэтому лишь ослаблен-
ное ощущение и присуще как людям, так и другим живым суще­ствам как во сне, так и наяву.
Ослабление ощущения у бодрствующих людей не есть ослаб­ление движения, произведенного при ощущении, а лишь затем­нение его, подобно тому как свет солнца затемняет свет звезд.
Последние днем не в меньшей степени, чем ночью, проявляют те
качества, благодаря которым они бывают видимы, но так как
из всех раздражений, которые наши глаза, уши и другие органы
получают от внешних тел, чувствительным бывает лишь преоб-ладающее, то ввиду преобладания света солнца мы не ощущаем
действия звезд. Вот почему, если какой-нибудь объект удаляет­
ся от наших глаз, то хотя впечатление, произведенное им, оста­ется, все же, ввиду того что его место заступают другие более
близкие объекты, которые действуют на нас, представление преж­него объекта затемняется и слабеет, подобно тому как это бывает с человеческим голосом в шуме дня.
Отсюда следует, что чем длительнее время, протекшее после
акта зрения или ощущения какого-нибудь объекта, тем слабее
представление, так как непрерывное изменение человеческого
тела разрушает в течение времени частицы, находящиеся в дви­жении в акте ощущения. Расстояние во времени и в простран­стве таким образом на нас оказывает одинаковое действие. По­добно тому как предметы, видимые нами на большом рассто­янии, представляются нам тусклыми и без выделения мелких
частей, а слышимые голоса становятся слабыми и не расчле­ненными, так точно после большого промежутка времени сла­беет наше представление прошлого, и мы теряем (к примеру) от
виденных нами городов отдельные улицы, а от событий, при кото­рых мы присутствовали, многие отдельные обстоятельства. Ослаб­ленное ощущение мы называем представлением, когда желаем обо­значить самую вещь (я разумею представить самую ее), но если мы желаем выразить факт ослабления и обозначить, что ощуще­ние поблекло, старо и отошло в прошлое, мы называем его вос­поминанием. Таким образом представление и воспоминание обо­значают одну и ту же вещь, которая лишь в зависимости от рас­смотрения ее с разных сторон имеет разные названия.
Много воспоминаний или воспоминание многих вещей назы­вается опытом. Опять-таки, так как мы имеем представление
лишь о тех вещах, которые мы раньше восприняли ощущением
целиком, сразу или по частям в разное время, то в первом слу­чае (когда мы представляем весь объект, как он представился
ощущению) мы имеем простое представление, например когда
мы представляем себе человека или лошадь, которых мы раньше
видели, во втором же случае мы имеем сложное представление,
как например когда мы от созерцания человека в одно время и
лошади в другое время образуем в уме представление кентавра.
Таким образом когда человек складывает представление своей
собственной личности с представлением действий другого чело­
века, воображая себя например Геркулесом или Александром
(что часто случается с теми, которые слишком отдаются чтению
романов), то мы имеем сложное представление и, собственно го­
воря, умственную фикцию. Бывают также другие представления,
возникающие в людях (хотя и бодрствующих) от слишком силь­ного воздействия на ощущение. Так например, если мы загля­делись па солнце, впечатление оставляет образ солнца перед на­
шими глазами долгое время спустя, точно так же человек, долго
и интенсивно работавший над геометрическими фигурами, бу-
дет (хотя и бодрствуя) в темноте иметь перед глазами образы
линий и углов. Так как этот род представлений обыкновенно
не приходится к слову в разговорах людей, то он и не имеет
особого названия.
Представления спящих мы называем снами. Эти последние
(как все другие представления) были также раньше целиком
или частями в ощущении. И так как в отношении ощущения не­
обходимые органы ощущения, мозг и нервы, так скованы сном,
что они нелегко могут быть движимы действием внешних объ­ектов, то представления в моменты сна, а следовательно сны
могут иметь место лишь постольку, поскольку они проистекают
из движения внутренних частей человеческого тела. Когда эти
внутренние части бывают раздражены, то они в силу их связи
с мозгом и другими органами держат последние в состоянии дви­жения, ввиду чего прежде приобретенные представления появ­ляются, как если бы человек бодрствовал,и раз органы ощущения так скованы, что нет ни одного нового объекта, который мог бы овладеть ими и затемнить эти представления более сильным впе­чатлением, то сны по необходимости должны быть более ярки при этом бездействии ощущений, чем наши представления наяву.
Отсюда проистекает трудность, а в отношении многих представ­лений невозможность точного различения между ощущением и
сном. Что касается меня, то, принимая во внимание, что во сне
я не часто и не последовательно думаю о лицах, местах, объек­тах и действиях, как я делаю это наяву, и что не припоминаю
во сне такого длинного ряда связанных мыслей, как в другое
время, а также, ввиду того что в бодрствующем состоянии я ча­
сто замечаю нелепости моих снов, но никогда не думаю во сне о не­лепости моих мыслей наяву, — исходя из всего этого, я вполне
убежден, что, находясь в бодрствующем состоянии, я не во сне,
хотя во сне я воображаю себя бодрствующим.
Так как мы видим, что сны порождаются раздражением неко­торых из внутренних частей тела, то разные раздражения дол­жны по необходимости вызвать различные сны. 

Вот почему ле­жание в холоде порождает сны страха и вызывает представление и образ какого-нибудь страшного объекта (так как движение от мозга к внутренним частям и от внутренних частей к мозгу бывает взаимно); и так как гнев порождает жар в некоторых час­тях тела, когда мы бодрствуем, то слишком сильное нагревание тех же частей, когда мы спим, порождает гнев и вызывает в мозгу образ врага. Точно таким же образом, так как естественная красота вызывает желание, когда мы бодрствуем, а желание поро­ждает жар в некоторых других частях тела, то слишком боль­шой жар в этих частях, когда мы спим, вызывает в мозгу кра­сивые образы. Коротко говоря, наши сны — это обратный поря­док наших представлений наяву. Движение в бодрствующем состоянии начинается на одном конце, а во сне на другом конце.

Труднее всего отличить сон человека от его мыслей на­яву, когда мы по какой-нибудь случайности не замечаем, что мы спали,что легко может случиться с человеком, которого тяго­тят страшные мысли и сильные укоры совести, а также с чело­веком, который спит без того, чтобы раздеться и лечь в постель,например с тем, кто дремлет, сидя в кресле. Ибо если какое-ни­будь необычайное и необъяснимое явление представится тому,кто дает себе труд раздеться и старательно приготовляется ко сну, то последний нелегко примет это за нечто другое, чем соп. 

Мы читаем о Марке Бруте (человек, которому Юлий Цезарь
спас жизнь и который был также фаворитом последнего и тем
не менее убил его), что он при Филиппах в ночь накануне сраже­ния, данного им Августу Цезарю, видел ужасное явление, о ко­тором историки обыкновенно рассказывают, как о видении. Но,
принимая в соображение обстоятельства, можно легко дога­даться, что это был лишь короткий сон. В самом деле, сидя в своей палатке, задумчивый и преследуемый ужасом своего безрассуд­ного деяния, он легко мог, вздремнув в прохладе, видеть сон о том, что его более всего ужасало, каковой ужас, по мере того как он постепенно заставлял Брута просыпаться, неизбежно должен был также заставлять явление постепенно исчезать. Брут же, не имевший уверенности в том, что он спал, не мог иметь ни­какого основания считать свое представление сном или чем-либо иным,чем видением.И такие случаи очень нередко бывают, ибо даже совершенно бодрствующие люди, если они трусливы и суе­верны, начинены всякими страшными сказками и находятся одни в темноте, подвержены подобного рода иллюзиям и верят,что видят бродящих по кладбищу духов и привидения умерших людей, между тем как это лишь их фантазия или же проделка некоторых лиц, которые пользуются подобным суеверным стра­хом, чтобы пройти ночью переодетыми в такие места, о посеще­нии которых они не желали бы, чтобы стало известно.
И от этого незнания, как отличить сны и другие яркие пред­
ставления от видений и ощущений, возникла в прошлом наиболь­шая часть религий язычников, поклонявшихся сатирам, фавнам,нимфам и т. п., а в настоящее время это незнание является ис­точником тех представлений, которые невежественные люди имеют о русалках, привидениях и домовых и о силе ведьм. 

Ибо,что касается ведьм, я полагаю, что их колдовство не является реаль­ной силой, и тем не менее я думаю, что они справедливо наказы­ваются за их ложную уверенность, будто они способны причи­нить подобное зло, — уверенность, соединенную с намерением причинить это зло, буде они на то способны. Их колдовство бли­же к новой религии, чем к искусству и науке. 

Что же касается
русалок и бродячих привидений, то я полагаю, что такие взгля­ды распространялись или не опровергались с целью поддержи­вать веру в пользу заклинания бесов, крестов, святой воды и
других подобных изобретений духовных лиц. Не приходится,
конечно, сомневаться в том, что бог может сотворить сверхъесте­ственные явления. Но что бог это делает так часто,что люди
должны бояться таких вещей больше, чем они боятся приоста­новки или изменения хода природы, который бог тоже может
совершить, — это не является догматом христианской веры. Но
под тем предлогом, что бог может сотворить всякую вещь, дур­ные люди смело утверждают все, что угодно, хотя бы опи сами
считали это неверным, если только это служит их целям. 
Разум­ный человек должен верить этим людям лишь постольку, по­скольку правильное рассуждение заставляет считать правдопо­добным то, что они говорят. Если бы этот суеверный страх ду­хов был устранен и вместе с ним предсказывания на основании снов, ложные пророчества и другие связанные с этим вещи, при помощи которых хитрые и властолюбивые люди околпачивают простодушный народ, люди были бы более склонны повиновать­ся гражданской власти, чем это имеет место теперь.

Искоренение таких предрассудков должно было быть делом
школ, но последние скорее питают такие доктрины. Ибо (не
зная, что такое представление или ощущение) они учат по тра­диции: одни говорят, что представления возникают сами от
себя и не имеют никакой причины, другие — что они обыкно­венно порождаются волей и что добрые мысли вдыхаются в чело­века (внушаются последнему) богом, а злые мысли — дьяволом; или что добрые мысли влиты в человека богом, а злые — дья­волом. Некоторые говорят, что ощущения получают образы ве­щей и передают их общему ощущению, а общее ощущепие пере­дает их воображению, а воображение — памяти, а память —способности суждепия, точно вещи, переходящие из рук в руки,все это словеса, которые ничего не объясняют.

Представление, которое вызывается в человеке (или в каком-
нибудь другом существе, одаренном способностью иметь пред­ставления) словами или другими произвольными знаками, есть
то, что мы обыкновенно называем пониманием^ и оно присуще
человеку и животному. Ибо собака по привычке будет понимать
зов или порицание своего хозяина, точно так же многие дру­гие животные. 

Понимание же, составляющее специфическую особенность человека, состоит в понимании не только воли дру­гого человека, но и его идей и мыслей, поскольку последние выражены последовательным рядом имен (названий) вещей, со­единенных в утверждения, отрицания и другие

среда, 18 ноября 2026 г.

Т.Гоббс Левиафан Часть 1. О человеке. Глава 1

 

ЧАСТЬ I

О ЧЕЛОВЕКЕ

ГЛАВА 1
ОБ ОЩУЩЕНИИ

Что касается человеческих мыслей, то я их буду рассма­тривать
 сначала раздельно, а затем в их связи или в их взаимной
зависимости. 
Взятые раздельно, каждая из них есть представле­ние или призрак какого-либо качества или другой акциденции
тела вне нас, называемого обыкновенно объектом. Объект дейст­вует на глаза, уши и другие части человеческого тела и в зави­симости от разнообразия своих действий производит разнооб­разные призраки.
Начало всех призраков есть то, что мы называем ощущением
(ибо нет ни одного понятия в человеческом уме, которое не было
бы порождено первоначально, целиком или частью, в органах
чувств). 
Все остальное есть производное из него.
Для понимания вопросов, трактуемых в настоящей книге,
знание естественной причины ощущения не очень необходимо;
да я и писал об этом подробно в другом месте. Тем не менее,
чтобы развить каждую часть моей настоящей системы, я изложу
сказанное там вкратце и здесь.
Причиной ощущения является внешнее тело или объект, ко­торый давит на соответствующий каждому ощущению орган не­
посредственно, как это бывает при вкусе и осязании, или по­
средственно, как при зрении, слухе и обонянии. 
Это давление,продолженное внутрь при посредстве нервов и других волокон и перепонок тела до мозга и сердца, вызывает здесь сопротивле­ние или обратное давление, или усилие сердца освободиться.
Так как это усилие направлено вовне, то оно кажется нам чем-то
находящимся вовне. Вот это кажущееся (seeming), или этот
призрак, люди называют ощущением. 
В отношении глаза это есть ощущение света или определенного цвета, в отношении
уха— ощущение звука, в отношении ноздрей — ощущение за­паха, в отношении языка и неба—ощущение вкуса, а, для всего
остального тела — ощущение жары, холода, твердости, мяг­
кости и всяких других качеств, которые мы различаем при по­
мощи чувства. Все эти так называемые чувственные качества
являются лишь разнообразными движениями материи внутри
вызывающего их объекта, движениями, при посредстве которых
он различным образом давит на наши органы. 
Точно так же и в нас, испытывающих давление, эти качества являются не чем иным, как разнообразными движениями (ибо движение произ­водит лишь движение). Но то, чем они нам кажутся наяву,точно так же как и во сне, есть призрак. И подобно тому как давление, трение или ушиб глаза вызывают в нас призрак све­та, а давление на ухо производит шум, точно так же и тела, ко­торые мы видим или слышим, производят то же самое своим сильным, хотя и не замечаемым нами действием.
В самом деле,если бы те цвета или звуки были в телах или объектах, которые их производят, они не могли бы быть отделены от них, как мы это наблюдаем при отражении в зеркале или в эхо, где мы знаем, что объект, который мы видим, находится в одном месте, а при­зрак в другом. 
И хотя на определенном расстоянии представ­ляется, будто наша фантазия заключается в реальном и действи­тельном объекте, который ее в нас порождает, тем не менее объ­ект есть одно, а воображаемый образ или призрак—нечто другое.
Таким образом ощущение во всех случаях есть по своему
происхождению лишь призрак, вызванный, как я сказал, дав­лением, т. е. движением находящихся вне нас объектов на наши
глаза, уши и другие предназначенные для этого органы.
Во всех университетах христианского мира философские
школы, основываясь на некоторых текстах Аристотеля, учат
однако другой доктрине. В отношении причины зрения они го­
ворят, что видимая вещь посылает во все стороны species visible,
по-английски visible shew, призрак, аспект или видимое виде­
ние, проникновение которого в глаз есть зрение. А в отношении
причины слуха они говорят, что слышимая вещь посылает spe
cies audible, т. е. слышимый аспект или слышимое видение, про­
никновение которого в ухо производит слух. Более того, в от­
ношении причины понимания они также говорят, что понятая
вещь посылает species intelligible, т. е. умственное видение, про­
никновение которого в рассудок производит ваше понимание
Я говорю это не для отрицания пользы университетов. Но так
как мне придется после говорить об их роли в государстве, я не
должен пропустить случая попутно показать вам, каковы их не­
достатки, а одним из тптт является частое употребление ничего
не значащих слов.

понедельник, 29 июня 2026 г.

Кровавый меридиан. Последний сюжет.

Говорите, или пребудете, сказал бармен.
Виски.
Виски, есть такое дело. Бармен поставил стакан, вынул пробку из бутылки, налил с полчетверти пинты и забрал монету.
Мужчина стоял, глядя на виски. Потом снял шляпу, положил ее на стойку, взял стакан, не торопясь выпил. Поставил пустой стакан, вытер рот, повернулся к стойке спиной и оперся на нее локтями.
Сквозь висевший слоями в желтоватом свете дым на него смотрел судья.

В круглой шляпе с узкими полями он сидел за столом, и его окружали самые разные люди — пастух и погонщик, гуртовщик, фрахтовщик, рудокоп и охотник, солдат и торговец, жулик, бродяга, пьяница, вор. Тысячу лет он вращался среди этой нищеты, среди отребья земного и среди промотавшихся наследников восточных династий, и в этом разношерстном сборище он был и с ними, и не с ними, словно человек совершенно другого сорта, и казалось, за все эти годы он изменился очень мало или не изменился совсем.

Мужчина отвел глаза от этого взгляда и стоял, глядя на зажатый кулаками пустой стакан. Подняв голову, он увидел, что на него смотрит бармен. Поднял указательный палец, и тот принес виски.
Расплатившись, он взял стакан и стал пить. Вдоль задней стенки бара шло зеркало, но в нем отражался лишь дым и какие-то неясные тени. Стонала и скрипела шарманка, на дощатом помосте, высунув язык, неуклюже поворачивался медведь.
Когда мужчина снова бросил взгляд на судью, тот уже стоял и с кем-то разговаривал. Через толпу, потряхивая монетами в шляпе, пробирался хозяин шоу. Из задней двери выпархивали кричаще разодетые шлюхи, он смотрел на них, смотрел на медведя, а когда опять повернулся, чтобы найти глазами судью, тот исчез. Шоумен, похоже, что-то не поделил со стоявшими у стола. К ним присоединился еще один. Шоумен махнул шляпой. Один из стоявших указал на бар. Тот замотал головой. Они что-то говорили, но их голоса тонули в общем гаме. На помосте вовсю отплясывал медведь, девочка крутила ручку шарманки, и при взгляде на тень от этого действа, отбрасываемую на стену светом свечей, напрашивался вопрос — возможно ли нечто подобное в мире дневного света? Когда он снова посмотрел на шоумена, тот уже нахлобучил шляпу и стоял, уперев руки в бока. Один из стоявших вытащил из-за пояса длинноствольный кавалерийский револьвер, повернулся и навел его на сцену.
Кто-то нырнул на пол, кто-то потянулся за своим оружием. Владелец медведя стоял, как подавальщик винтовок в тире. Грянул выстрел, и вслед за прокатившимся эхом все звуки в комнате смолкли. Пуля угодила медведю куда-то в центр туловища. Медведь негромко застонал, заплясал быстрее, и в наступившей тишине было слышно, как шлепают по доскам его громадные лапы. Между задних лап текла кровь. Маленькая девочка с лямками шарманки на плечах замерла, и ручка шарманки застыла в верхнем положении. Человек с револьвером выстрелил еще раз, револьвер с грохотом подскочил, повис черный пороховой дым, медведь снова застонал и закачался, как пьяный. Он держался лапами за грудь, из пасти показалась тонкая струйка кровавой пены; он закричал, как ребенок, сделал, приплясывая, несколько последних шагов и рухнул на помост.
Кто-то уже схватил стрелявшего за руку, и револьвер закачался высоко в воздухе. Ошеломленный владелец медведя стоял, вцепившись в поля своей старосветской шляпы.
Пристрелил-таки этого чертова медведя, произнес бармен.

Девочка высвободилась из лямок шарманки — та с шипением грохнулась на пол, — подбежала к медведю, встала на колени, обхватила большую мохнатую голову и, всхлипывая, стала ее баюкать. Большинство людей в помещении уже повскакали и стояли в этом желтом дымном пространстве, держась за оружие на поясах. Шлюхи целым выводком шарахнулись назад, а какая-то женщина забралась на помост, прошла мимо медведя и простерла перед собой руки.
Все улажено, заявила она. Со всем уже разобрались.

Ты считаешь, со всем уже разобрались, сынок?

Он повернулся. У барной стойки стоял судья и смотрел на него сверху вниз. Судья улыбнулся и снял шляпу. Большой бледный купол черепа блистал в свете ламп, как громадное светящееся яйцо.
Последние из верных сих. Последние из верных сих. Кроме нас с тобой, все теперь, можно сказать, покойники. Верно?

Он старался смотреть мимо. Огромная туша заслоняла его от всего мира. Было слышно, как та самая женщина объявляет, что в соседнем зале начинаются танцы.
«И поколения, что в мир придут, проклятью шутку принца предадут», произнес судья. Он чуть повернулся. Уйма времени, успеем потанцевать.
Я танцам учиться не собираюсь.
Судья улыбнулся.
Тиролец и еще кто-то склонились над медведем. Девочка плакала, платьице спереди потемнело от крови. Судья перегнулся через стойку, схватил бутылку и большим пальцем вышиб пробку. Та, взвизгнув, как пуля, улетела в темноту над лампами. Он ливанул в глотку добрый глоток и откинулся на стойку. Ты же сюда потанцевать пришел.
Мне пора идти.
Судья как будто расстроился. Идти?

Он кивнул. Потянулся к шляпе на стойке, взялся за нее, но не поднял и не двинулся с места.
Кто откажется стать танцором, если сможет? сказал судья. Танцы — это так здорово.
Женщина стояла на коленях и одной рукой обнимала девочку. Потрескивали свечи, и мертвый медведь лежал большой горой меха в своем кринолине, будто некий монстр, убитый при совершении противоестественного акта. Судья налил виски в пустой стакан рядом со шляпой и подтолкнул его по стойке.
Пей, сказал он. Пей. «В сию ночь душу твою могут взять у тебя».
Он посмотрел на стакан. Судья улыбнулся и отсалютовал ему бутылкой. Он взял стакан и выпил.
Судья не спускал с него глаз.
Ты всегда считал, что, если ничего не говорить, тебя никто не узнает?
Ты видел меня.
Судья пропустил эти слова мимо ушей. Я узнал тебя, когда впервые увидел, но ты меня разочаровал. И тогда, и сейчас. И все же ты наконец здесь, со мной.
Я не с тобой.

Судья поднял безволосую бровь. Разве? удивленно проговорил он. Он делано заозирался с озадаченным видом, неплохой такой актер.
Я пришел сюда вовсе не для того, чтобы выследить тебя.
А для чего же тогда? спросил судья.
Ты-то мне зачем? Я пришел по той же причине, что и любой другой.
И что это за причина?
Какая причина?
Та, по которой здесь оказались все эти люди.
Они пришли сюда повеселиться.


Судья не сводил с него глаз. Он стал указывать на разных людей вокруг и спрашивать, пришли ли они сюда повеселиться и понимают ли вообще, зачем они здесь.
Не обязательно, чтобы каждый оказывался где-либо по определенной причине.
Это так, согласился судья. Не обязательно, чтобы у них была причина. Но из-за их равнодушия заведенный порядок не отменяется.

Он настороженно смотрел на судью.
Давай сформулируем это по-другому, продолжал судья. Если у них действительно нет конкретной причины, но всё же они оказались здесь, не значит ли это, что на то есть причина у кого-то другого? И если это так, может, угадаешь, кем может быть этот другой?
Нет, не угадаю. А ты угадаешь?
Я прекрасно знаю, кто он.

Судья снова налил полный стакан, отхлебнул из бутылки, вытер рот и повернулся, оглядывая помещение. 
Это подготовка к событию. По сути дела, к танцу. Участникам в свое время будет объявлено, какую роль им предстоит сыграть. Пока же довольно и того, что они появились. Мы имеем дело с танцем, и он в полной мере несет в себе собственную организацию, историю и завершение, поэтому совсем не обязательно, чтобы танцоры несли все это в себе. Как бы то ни было, история всех не есть история каждого по отдельности, как не является она и совокупностью этих историй, и никто не может до конца осознавать, почему он здесь, ибо ему не дано понять даже, в чем состоит данное событие. По сути дела, понимай он это, он вполне мог бы и не явиться, и становится ясно, что его присутствие не может быть частью плана, если таковой существует.

Судья улыбнулся, сверкнув большими зубами. И снова выпил.

Событие, церемониал. Подготовка к нему. Прелюдия в определенной степени отмечена решительностью. В нее входит убийство большого медведя. То, как разворачиваются события этого вечера, не покажется странным или необычным даже тем, кто подвергает сомнению правомерность такой последовательности событий.
Так вот, церемониал. 
Кто-то может с уверенностью утверждать, что церемониалы ни на какие категории не делятся, что есть лишь церемониалы более или менее величественные, и, исходя из этого довода, мы скажем, что для данного, в известной степени значительного церемониала, вероятно, есть более распространенное название «ритуал». В ходе ритуала должна быть пролита кровь. Ритуалы, которые не отвечают данному требованию, не настоящие, каждый тут же почувствует их фальшь. Можешь не сомневаться. Это такое чувство в груди, которое вызывает в памяти детское одиночество, вроде того, когда все ушли и ты остался играть один. Получается игра с самим собой, без соперника. В которой можно нарушить лишь правила. Не отворачивайся. Никакой загадки в том, о чем мы говорим, нет. Уж кому-кому, а тебе хорошо известно это чувство — пустота и отчаяние. Для того чтобы от него избавиться, мы и берем в руки оружие, верно? Разве не кровь — тот ингредиент, что скрепляет связующие узы? Судья наклонился ближе. Что такое, по-твоему, смерть, дружище? О ком мы говорим, когда упоминаем о человеке, который был, а теперь его нет? Это непроверенные догадки или нечто, подвластное каждому? Что такое смерть, если не средство? И на кого она нацеливается? Смотри на меня.
Не люблю я бредятину.
И я тоже. И я не люблю. Ты уж потерпи. Вот взгляни на них. Выбери кого-нибудь, все равно кого. Вон тот, например. Посмотри на него. Он без шляпы. Как он относится к миру, понятно. Это читается по его лицу, по тому, как он держится. И все же его жалобы на то, что жизнь прожить — не поле перейти, суть лишь маска, скрывающая то, что волнует его на самом деле. А волнует его то, что люди не желают поступать так, как ему хочется. Никогда так не поступали и не будут поступать. Вот как с ним обстоит дело, и из-за трудностей в его жизни столько потеряно, она стала так не похожа на ту жизнь, которую он собирался прожить, что он превратился чуть ли не в ходячую развалину, никак не приспособленную вмещать человеческий дух. Может ли такой человек сказать, что против него нет никакого злого умысла? Что нет власти, нет силы, нет причины? Это каким надо быть еретиком, чтобы подвергать сомнению и вмешательство извне, и предъявителя претензии? Неужели он может верить, что крах его существования останется без последствий? Что нет ни права удержания собственности, ни кредиторов? Что боги мести, равно как и боги сострадания, крепко спят в своей подземной усыпальнице, и все наши призывы принять что-то к сведению или уничтожить все книги учета, должно быть, встретят одинаковое молчание, и что именно это молчание и возобладает? С кем это он говорит, дружище? Видишь его?
Человек действительно что-то бормотал себе под нос и злобно озирался, глядя на людей, среди которых друзей у него, похоже, не было.
Человек ищет свою собственную судьбу и ничего больше, сказал судья. Хочет он этого или нет. Любому, кто сумеет найти свою судьбу и избрать поэтому некий противоположный курс, в конце концов всего только и удастся, что прийти в тот же назначенный час к итогу, который он выбрал себе сам, ибо судьба человека так же необъятна, как мир, в котором он обитает, и так же вмещает все противоположности. Эта сокрушившая стольких людей пустыня безбрежна и требует широты души, но в то же время она невероятно пуста. Она бесчувственна, бесплодна. Ее сокровенная суть — камень.

Судья налил полный стакан. Пей, сказал он. Жизнь продолжается. У нас танцуют каждый вечер, и сегодняшний — не исключение. Прямой путь или извилистый — все едино, и теперь, когда ты здесь, что значат все эти годы с тех пор, когда мы последний раз встречались? Память людей — штука ненадежная, и прошлое, которое было, мало чем отличается от прошлого, которого не было.
Он взял налитый судьей стакан, выпил, поставил обратно. И взглянул на судью. Я побывал во многих местах. Это лишь еще одно.
Судья поднял бровь. А ты что, свидетелей оставлял? Чтобы они докладывали тебе, что эти места все еще существуют после того, как ты оттуда уехал?
Бред все это.
Ты так считаешь? Ну а где же вчерашний день? Где Глэнтон и Браун, где святой отец? Судья склонился ближе. Где Шелби, которого ты оставил в пустыне на милость Элиаса, где Тейт, которого ты бросил в горах? Где те дамы, ах, те прелестные и нежные дамы, с которыми ты отплясывал на балу у губернатора, герой, помазанный кровью врагов республики, которую вызвался защищать? Где тот скрипач и где тот танец?
Наверное, ты можешь мне сказать.
Я вот что тебе скажу. Когда войну перестают считать достойным занятием, когда ее благородную природу подвергают сомнению, достойных людей, признающих святость крови, исключают из танца, на который имеет право каждый воин. В силу этого танец становится ненастоящим танцем, а танцоры — ненастоящими танцорами. Но всегда найдется тот, кто является настоящим танцором, и как ты думаешь, кто бы это мог быть?
Ты вообще ничто.
Ты так близок к истине, что даже не можешь себе представить. Но я скажу тебе. Только тот, кто целиком отдался крови войны, кто побывал на самом дне, повидал ужасы во всей полноте и понял наконец, что это выражение его сокровенной сути, — только он может танцевать.
Танцевать может даже глупое животное.
Судья поставил бутылку на стойку. Услышь меня, дружище, сказал он. На этой сцене есть место лишь для одного зверя, и только для одного. Всем остальным суждена вечно длящаяся ночь, которой нет имени. Один за другим они шагнут во мрак за этими светильниками. И те медведи, что танцуют, и те, что нет.

 
Толпа вынесла его к двери в глубине заведения. В гостиной, еле видные из-за дыма, сидели за картами игроки. Он двинулся дальше. Мужчины проходили к навесу на задах здания, и какая-то женщина собирала у них пропуска. Она воззрилась на него. Пропуска у него не было. Она отослала его к столу, где другая женщина продавала пропуска и куском дранки запихивала деньги через узкую щелку в железный сейф. Он заплатил доллар, взял штампованный медный жетон, отдал его у двери и вошел.
Он оказался в большом зале со сценой для музыкантов с одной стороны и большой самодельной печкой из листового железа с другой. На этой танцплощадке трудились целые эскадроны шлюх. В замызганных пеньюарах, зеленых чулках и панталонах цвета дыни они разгуливали в дымном свете ламп, строя из себя распутниц по-детски и в то же время непристойно. Его взяла за руку маленькая смуглянка.
Я тебя сразу заприметила, сказала она. Всегда выбираю то, что мне надо.
Она провела его через дверь, где старая мексиканка раздавала полотенца и свечи, и они, словно спасшиеся от страшной беды, поднялись по темной дощатой лестнице в комнаты наверху.
Он лежал в каморке со спущенными до колен штанами и смотрел на шлюху. Наблюдал, как она берет одежду и одевается, как подносит к зеркалу свечу и разглядывает себя. Она обернулась и посмотрела на него.
Пойдем. Мне надо идти.
Валяй.
Тебе нельзя лежать здесь. Давай. Мне пора.
Он сел, свесив ноги с маленькой железной койки, встал, натянул брюки, застегнул их и затянул ремень. Шляпа лежала на полу, он поднял ее, отряхнул о штанину и надел.
Тебе надо пойти вниз и выпить, сказала она. И все будет в порядке.
Все и так в порядке.
Он вышел. В конце коридора остановился и оглянулся, потом стал спускаться по лестнице. Шлюха уже подошла к двери каморки. Стоя в коридоре со свечой в одной руке и зачесывая волосы назад другой, она смотрела, как он спускается во мрак лестничного пролета, а потом зашла в комнатушку и закрыла за собой дверь.
Он стоял у края танцплощадки. Несколько человек, взявшись за руки, образовали круг и, ухмыляясь, что-то кричали друг другу. Посреди помоста на табуретке сидел скрипач, а какой-то человек расхаживал взад-вперед, громко выкрикивал последовательность движений в танце и отчаянно жестикулировал, показывая, как всем следует двигаться. В полумраке двора в грязи кучками стояли угрюмые индейцы тонкава, и там, где из открытых окон на них падал свет, их лица смотрелись необычайными утраченными портретами. Скрипач встал и приставил скрипку к подбородку. Раздался крик, заиграла музыка, и стоявшие в кругу танцоры, громко шаркая, стали неуклюже поворачиваться. Он вышел во двор.
Дождь перестал, и воздух был холодный. Он постоял во дворе. В небе падали звезды, бессчетные и случайные, рассекая небо по коротким векторам от своих начал в ночи к точкам своего назна чения во прахе и небытии. В зале пиликала скрипка, шаркали ногами и топали танцоры. На улице звали маленькую девочку, ту, что баюкала мертвого медведя: она куда-то потерялась. Люди ходили по темным закоулкам с фонарями и факелами и окликали ее по имени.
Он зашагал по мосткам к уборным. Постоял рядом, прислушиваясь к затихавшим вдали голосам, снова посмотрел на молчаливые дорожки звезд там, где они гасли над потемневшими холмами. Потом открыл дверь из неоструганных досок и шагнул внутрь.
В уборной восседал судья. Голый, тот с улыбкой поднялся, обхватил его ручищами, прижав к своей огромной и ужасной плоти, и закрыл за ним деревянную задвижку.
В салуне двое мужчин хотели купить шкуру медведя и искали его владельца. Медведь лежал на сцене в огромной луже крови. Свечи уже погасли, и лишь одна тревожно догорала в стекшем жире, словно молельная лампада. В танцевальном зале молодой человек стоял рядом со скрипачом и отбивал ритм, стуча меж колен парой ложек. Вокруг разгуливали полуголые шлюхи, некоторые выкатили напоказ груди. В грязном дворе позади заведения двое мужчин шли по мосткам к уборным. Еще один стоял рядом и мочился в грязь.
Там кто-то есть? поинтересовался первый.
Тот, что облегчался, даже головы не поднял.
На твоем месте я не стал бы туда заходить.
Там кто-то есть?
Я заходить не стал бы.
Он подтянул штаны, застегнулся, обошел их и зашагал по мосткам к свету. Первый проводил его взглядом, потом открыл дверь в уборную.
Господи, сила твоя! ахнул он.
Что там такое?

Он не ответил и, шагнув мимо второго, затопал по мосткам назад. Второй смотрел ему вслед. Потом открыл дверь и заглянул.
В салуне мертвого медведя завернули в брезент от фургона и обратились ко всем с просьбой помочь. В гостиной вокруг ламп зловещим туманом вился табачный дым, игроки негромко переговаривались, делали ставки и сдавали карты.
В танцах наступил перерыв, на сцене появился еще один скрипач, музыканты вдвоем принялись дергать струны и вертеть деревянные колки, пока не остались довольны. Многие танцоры, пьяно пошатываясь, бродили по залу, некоторые, скинув рубашки и жилеты, стояли с потными обнаженными торсами, хотя в помещении было довольно прохладно, и изо ртов шел пар. Одна здоровенная шлюха, стоя у сцены, хлопала по ней ладонями и пьяным голосом требовала музыки. На ней были лишь мужские подштанники. Похоже, это был ее трофей. В такие же трофеи — шляпы, панталоны или кавалерийские куртки из синей диагонали — были наряжены и некоторые ее товарки. Снова запиликала музыка, со всех сторон посыпались энергичные возгласы, вперед вышел ведущий и выкрикнул название танца, танцоры затопали и заулюлюкали, валясь друг на друга.
И вот они уже танцуют, дощатый пол трясется под сапогами, а над опущенными под углом инструментами, мерзко осклабясь, склонились скрипачи. Над всеми возвышается судья, он танцует голый, энергично и живо перебирая маленькими ножками все быстрее и быстрее, он кланяется дамам, огромный, бледный и безволосый, как гигантский младенец. Он говорит, что никогда не спит. Он говорит, что никогда не умрет. Он кланяется скрипачам, плавно отступает, откидывает назад голову и разражается глубоким горловым смехом, он всеобщий любимец, этот судья. Он машет шляпой, и луноподобный купол его черепа бледным пятном проплывает под лампами, он быстро поворачивается, и вот одна из скрипок уже у него в руках, он делает пируэт, он делает па, два па, он танцует и играет. Ноги его легки и проворны. Он никогда не спит. Он говорит, что никогда не умрет. Он танцует и на свету, и в тени, и все его любят. Он никогда не спит, этот судья. Он танцует и танцует. И говорит, что никогда не умрет.