ГЛАВА II
О ПРЕДСТАВЛЕНИИ
Никто не сомневается в той истине, что вещь, находящаяся
в состоянии покоя, навсегда останется в этом состоянии, если
ничто другое не будет двигать ее; по не легко соглашаются с тем,
что вещь, находящаяся в состоянии движения, всегда будет
в движении, если ничто другое не остановит ее, хотя основание
в первом и во втором случае одно и то же (а именно, что ни одна
вещь не может сама менять свое состояние). Объясняется это
тем, что люди судят по себе не только о других людях, но и о
всех других вещах, и так как они находят, что после движения
они чувствуют боль и усталость, они полагают, что всякая вещь
устает от движения и ищет по собственному влечению отдыха;
при этом рассуждающие так не спрашивают себя, не есть ли
само это желание покоя, которое они в себе находят, другое
лишь движение. Исходя из только что указанных соображений,
школьная мудрость говорит,что тяжелые тела падают вниз из
стремления к покою и из желания сохранить свою природу в та
ком месте, которое наиболее пригодно для них. Они таким образом бессмысленно приписывают неодушевленным вещам стремление и знание того, что пригодно для их сохранения (познание большее, чем то, которым обладает человек).
Раз тело находится в движении, оно будет двигаться (если
ничто не помешает этому) вечно; и что бы ни препятствовало
этому движению, оно не прекратит его окончательно в одно мгновение, а лишь в определенный промежуток времени и постепенно. И, подобно тому как мы наблюдаем в воде, что волны продолжают еще катиться долгое время, хотя ветер уже стих, тоже самое бывает с тем движением, которое производится во внутренних частях человека, когда он видит, когда ему снится
ц т. д. Ибо, после того как объект удален или глаз закрыт, мы
все еще удерживаем образ виденной вещи, хотя в более смутных
очертаниях, чем тогда, когда мы ее видим. И это именно то, что
римляне называют imaginatio (воображение) от образа, получен
ного при созерцании, применяя это слово, хотя и неправильно,
ко всем другим ощущениям. Но греки называют это φαντασία,
что означает призрак и что применимо как к одному, так и к
другому ощущению. Воображение есть поэтому лишь ослаблен-
ное ощущение и присуще как людям, так и другим живым существам как во сне, так и наяву.
Ослабление ощущения у бодрствующих людей не есть ослабление движения, произведенного при ощущении, а лишь затемнение его, подобно тому как свет солнца затемняет свет звезд.
Последние днем не в меньшей степени, чем ночью, проявляют те
качества, благодаря которым они бывают видимы, но так как
из всех раздражений, которые наши глаза, уши и другие органы
получают от внешних тел, чувствительным бывает лишь преоб-ладающее, то ввиду преобладания света солнца мы не ощущаем
действия звезд. Вот почему, если какой-нибудь объект удаляет
ся от наших глаз, то хотя впечатление, произведенное им, остается, все же, ввиду того что его место заступают другие более
близкие объекты, которые действуют на нас, представление прежнего объекта затемняется и слабеет, подобно тому как это бывает с человеческим голосом в шуме дня.
Отсюда следует, что чем длительнее время, протекшее после
акта зрения или ощущения какого-нибудь объекта, тем слабее
представление, так как непрерывное изменение человеческого
тела разрушает в течение времени частицы, находящиеся в движении в акте ощущения. Расстояние во времени и в пространстве таким образом на нас оказывает одинаковое действие. Подобно тому как предметы, видимые нами на большом расстоянии, представляются нам тусклыми и без выделения мелких
частей, а слышимые голоса становятся слабыми и не расчлененными, так точно после большого промежутка времени слабеет наше представление прошлого, и мы теряем (к примеру) от
виденных нами городов отдельные улицы, а от событий, при которых мы присутствовали, многие отдельные обстоятельства. Ослабленное ощущение мы называем представлением, когда желаем обозначить самую вещь (я разумею представить самую ее), но если мы желаем выразить факт ослабления и обозначить, что ощущение поблекло, старо и отошло в прошлое, мы называем его воспоминанием. Таким образом представление и воспоминание обозначают одну и ту же вещь, которая лишь в зависимости от рассмотрения ее с разных сторон имеет разные названия.
Много воспоминаний или воспоминание многих вещей называется опытом. Опять-таки, так как мы имеем представление
лишь о тех вещах, которые мы раньше восприняли ощущением
целиком, сразу или по частям в разное время, то в первом случае (когда мы представляем весь объект, как он представился
ощущению) мы имеем простое представление, например когда
мы представляем себе человека или лошадь, которых мы раньше
видели, во втором же случае мы имеем сложное представление,
как например когда мы от созерцания человека в одно время и
лошади в другое время образуем в уме представление кентавра.
Таким образом когда человек складывает представление своей
собственной личности с представлением действий другого чело
века, воображая себя например Геркулесом или Александром
(что часто случается с теми, которые слишком отдаются чтению
романов), то мы имеем сложное представление и, собственно го
воря, умственную фикцию. Бывают также другие представления,
возникающие в людях (хотя и бодрствующих) от слишком сильного воздействия на ощущение. Так например, если мы загляделись па солнце, впечатление оставляет образ солнца перед на
шими глазами долгое время спустя, точно так же человек, долго
и интенсивно работавший над геометрическими фигурами, бу-
дет (хотя и бодрствуя) в темноте иметь перед глазами образы
линий и углов. Так как этот род представлений обыкновенно
не приходится к слову в разговорах людей, то он и не имеет
особого названия.
Представления спящих мы называем снами. Эти последние
(как все другие представления) были также раньше целиком
или частями в ощущении. И так как в отношении ощущения не
обходимые органы ощущения, мозг и нервы, так скованы сном,
что они нелегко могут быть движимы действием внешних объектов, то представления в моменты сна, а следовательно сны
могут иметь место лишь постольку, поскольку они проистекают
из движения внутренних частей человеческого тела. Когда эти
внутренние части бывают раздражены, то они в силу их связи
с мозгом и другими органами держат последние в состоянии движения, ввиду чего прежде приобретенные представления появляются, как если бы человек бодрствовал,и раз органы ощущения так скованы, что нет ни одного нового объекта, который мог бы овладеть ими и затемнить эти представления более сильным впечатлением, то сны по необходимости должны быть более ярки при этом бездействии ощущений, чем наши представления наяву.
Отсюда проистекает трудность, а в отношении многих представлений невозможность точного различения между ощущением и
сном. Что касается меня, то, принимая во внимание, что во сне
я не часто и не последовательно думаю о лицах, местах, объектах и действиях, как я делаю это наяву, и что не припоминаю
во сне такого длинного ряда связанных мыслей, как в другое
время, а также, ввиду того что в бодрствующем состоянии я ча
сто замечаю нелепости моих снов, но никогда не думаю во сне о нелепости моих мыслей наяву, — исходя из всего этого, я вполне
убежден, что, находясь в бодрствующем состоянии, я не во сне,
хотя во сне я воображаю себя бодрствующим.
Так как мы видим, что сны порождаются раздражением некоторых из внутренних частей тела, то разные раздражения должны по необходимости вызвать различные сны.
Вот почему лежание в холоде порождает сны страха и вызывает представление и образ какого-нибудь страшного объекта (так как движение от мозга к внутренним частям и от внутренних частей к мозгу бывает взаимно); и так как гнев порождает жар в некоторых частях тела, когда мы бодрствуем, то слишком сильное нагревание тех же частей, когда мы спим, порождает гнев и вызывает в мозгу образ врага. Точно таким же образом, так как естественная красота вызывает желание, когда мы бодрствуем, а желание порождает жар в некоторых других частях тела, то слишком большой жар в этих частях, когда мы спим, вызывает в мозгу красивые образы. Коротко говоря, наши сны — это обратный порядок наших представлений наяву. Движение в бодрствующем состоянии начинается на одном конце, а во сне на другом конце.
Труднее всего отличить сон человека от его мыслей наяву, когда мы по какой-нибудь случайности не замечаем, что мы спали,что легко может случиться с человеком, которого тяготят страшные мысли и сильные укоры совести, а также с человеком, который спит без того, чтобы раздеться и лечь в постель,например с тем, кто дремлет, сидя в кресле. Ибо если какое-нибудь необычайное и необъяснимое явление представится тому,кто дает себе труд раздеться и старательно приготовляется ко сну, то последний нелегко примет это за нечто другое, чем соп.
Мы читаем о Марке Бруте (человек, которому Юлий Цезарь
спас жизнь и который был также фаворитом последнего и тем
не менее убил его), что он при Филиппах в ночь накануне сражения, данного им Августу Цезарю, видел ужасное явление, о котором историки обыкновенно рассказывают, как о видении. Но,
принимая в соображение обстоятельства, можно легко догадаться, что это был лишь короткий сон. В самом деле, сидя в своей палатке, задумчивый и преследуемый ужасом своего безрассудного деяния, он легко мог, вздремнув в прохладе, видеть сон о том, что его более всего ужасало, каковой ужас, по мере того как он постепенно заставлял Брута просыпаться, неизбежно должен был также заставлять явление постепенно исчезать. Брут же, не имевший уверенности в том, что он спал, не мог иметь никакого основания считать свое представление сном или чем-либо иным,чем видением.И такие случаи очень нередко бывают, ибо даже совершенно бодрствующие люди, если они трусливы и суеверны, начинены всякими страшными сказками и находятся одни в темноте, подвержены подобного рода иллюзиям и верят,что видят бродящих по кладбищу духов и привидения умерших людей, между тем как это лишь их фантазия или же проделка некоторых лиц, которые пользуются подобным суеверным страхом, чтобы пройти ночью переодетыми в такие места, о посещении которых они не желали бы, чтобы стало известно.
И от этого незнания, как отличить сны и другие яркие пред
ставления от видений и ощущений, возникла в прошлом наибольшая часть религий язычников, поклонявшихся сатирам, фавнам,нимфам и т. п., а в настоящее время это незнание является источником тех представлений, которые невежественные люди имеют о русалках, привидениях и домовых и о силе ведьм.
Ибо,что касается ведьм, я полагаю, что их колдовство не является реальной силой, и тем не менее я думаю, что они справедливо наказываются за их ложную уверенность, будто они способны причинить подобное зло, — уверенность, соединенную с намерением причинить это зло, буде они на то способны. Их колдовство ближе к новой религии, чем к искусству и науке.
Что же касается
русалок и бродячих привидений, то я полагаю, что такие взгляды распространялись или не опровергались с целью поддерживать веру в пользу заклинания бесов, крестов, святой воды и
других подобных изобретений духовных лиц. Не приходится,
конечно, сомневаться в том, что бог может сотворить сверхъестественные явления. Но что бог это делает так часто,что люди
должны бояться таких вещей больше, чем они боятся приостановки или изменения хода природы, который бог тоже может
совершить, — это не является догматом христианской веры. Но
под тем предлогом, что бог может сотворить всякую вещь, дурные люди смело утверждают все, что угодно, хотя бы опи сами
считали это неверным, если только это служит их целям.
Разумный человек должен верить этим людям лишь постольку, поскольку правильное рассуждение заставляет считать правдоподобным то, что они говорят. Если бы этот суеверный страх духов был устранен и вместе с ним предсказывания на основании снов, ложные пророчества и другие связанные с этим вещи, при помощи которых хитрые и властолюбивые люди околпачивают простодушный народ, люди были бы более склонны повиноваться гражданской власти, чем это имеет место теперь.
Искоренение таких предрассудков должно было быть делом
школ, но последние скорее питают такие доктрины. Ибо (не
зная, что такое представление или ощущение) они учат по традиции: одни говорят, что представления возникают сами от
себя и не имеют никакой причины, другие — что они обыкновенно порождаются волей и что добрые мысли вдыхаются в человека (внушаются последнему) богом, а злые мысли — дьяволом; или что добрые мысли влиты в человека богом, а злые — дьяволом. Некоторые говорят, что ощущения получают образы вещей и передают их общему ощущению, а общее ощущепие передает их воображению, а воображение — памяти, а память —способности суждепия, точно вещи, переходящие из рук в руки,все это словеса, которые ничего не объясняют.
Представление, которое вызывается в человеке (или в каком-
нибудь другом существе, одаренном способностью иметь представления) словами или другими произвольными знаками, есть
то, что мы обыкновенно называем пониманием^ и оно присуще
человеку и животному. Ибо собака по привычке будет понимать
зов или порицание своего хозяина, точно так же многие другие животные.
Понимание же, составляющее специфическую особенность человека, состоит в понимании не только воли другого человека, но и его идей и мыслей, поскольку последние выражены последовательным рядом имен (названий) вещей, соединенных в утверждения, отрицания и другие
0 коммент.:
Отправить комментарий