четверг, 19 ноября 2026 г.

Т.Гоббс Левиафан Часть 1. О представлении. Глава 2

 


ГЛАВА II

О ПРЕДСТАВЛЕНИИ

Никто не сомневается в той истине, что вещь, находящаяся
в состоянии покоя, навсегда останется в этом состоянии, если
ничто другое не будет двигать ее; по не легко соглашаются с тем,
что вещь, находящаяся в состоянии движения, всегда будет
в движении, если ничто другое не остановит ее, хотя основание
в первом и во втором случае одно и то же (а именно, что ни одна
вещь не может сама менять свое состояние). Объясняется это
тем, что люди судят по себе не только о других людях, но и о
всех других вещах, и так как они находят, что после движения
они чувствуют боль и усталость, они полагают, что всякая вещь
устает от движения и ищет по собственному влечению отдыха;
при этом рассуждающие так не спрашивают себя, не есть ли
само это желание покоя, которое они в себе находят, другое
лишь движение. Исходя из только что указанных соображений,
школьная мудрость говорит,что тяжелые тела падают вниз из
стремления к покою и из желания сохранить свою природу в та­
ком месте, которое наиболее пригодно для них. Они таким об­разом бессмысленно приписывают неодушевленным вещам стрем­ление и знание того, что пригодно для их сохранения (познание большее, чем то, которым обладает человек).
Раз тело находится в движении, оно будет двигаться (если
ничто не помешает этому) вечно; и что бы ни препятствовало
этому движению, оно не прекратит его окончательно в одно мгно­вение, а лишь в определенный промежуток времени и посте­пенно. И, подобно тому как мы наблюдаем в воде, что волны про­должают еще катиться долгое время, хотя ветер уже стих, тоже самое бывает с тем движением, которое производится во внутренних частях человека, когда он видит, когда ему снится
ц т. д. Ибо, после того как объект удален или глаз закрыт, мы
все еще удерживаем образ виденной вещи, хотя в более смутных
очертаниях, чем тогда, когда мы ее видим. И это именно то, что
римляне называют imaginatio (воображение) от образа, получен­
ного при созерцании, применяя это слово, хотя и неправильно,
ко всем другим ощущениям. Но греки называют это φαντασία,
что означает призрак и что применимо как к одному, так и к
другому ощущению. Воображение есть поэтому лишь ослаблен-
ное ощущение и присуще как людям, так и другим живым суще­ствам как во сне, так и наяву.
Ослабление ощущения у бодрствующих людей не есть ослаб­ление движения, произведенного при ощущении, а лишь затем­нение его, подобно тому как свет солнца затемняет свет звезд.
Последние днем не в меньшей степени, чем ночью, проявляют те
качества, благодаря которым они бывают видимы, но так как
из всех раздражений, которые наши глаза, уши и другие органы
получают от внешних тел, чувствительным бывает лишь преоб-ладающее, то ввиду преобладания света солнца мы не ощущаем
действия звезд. Вот почему, если какой-нибудь объект удаляет­
ся от наших глаз, то хотя впечатление, произведенное им, оста­ется, все же, ввиду того что его место заступают другие более
близкие объекты, которые действуют на нас, представление преж­него объекта затемняется и слабеет, подобно тому как это бывает с человеческим голосом в шуме дня.
Отсюда следует, что чем длительнее время, протекшее после
акта зрения или ощущения какого-нибудь объекта, тем слабее
представление, так как непрерывное изменение человеческого
тела разрушает в течение времени частицы, находящиеся в дви­жении в акте ощущения. Расстояние во времени и в простран­стве таким образом на нас оказывает одинаковое действие. По­добно тому как предметы, видимые нами на большом рассто­янии, представляются нам тусклыми и без выделения мелких
частей, а слышимые голоса становятся слабыми и не расчле­ненными, так точно после большого промежутка времени сла­беет наше представление прошлого, и мы теряем (к примеру) от
виденных нами городов отдельные улицы, а от событий, при кото­рых мы присутствовали, многие отдельные обстоятельства. Ослаб­ленное ощущение мы называем представлением, когда желаем обо­значить самую вещь (я разумею представить самую ее), но если мы желаем выразить факт ослабления и обозначить, что ощуще­ние поблекло, старо и отошло в прошлое, мы называем его вос­поминанием. Таким образом представление и воспоминание обо­значают одну и ту же вещь, которая лишь в зависимости от рас­смотрения ее с разных сторон имеет разные названия.
Много воспоминаний или воспоминание многих вещей назы­вается опытом. Опять-таки, так как мы имеем представление
лишь о тех вещах, которые мы раньше восприняли ощущением
целиком, сразу или по частям в разное время, то в первом слу­чае (когда мы представляем весь объект, как он представился
ощущению) мы имеем простое представление, например когда
мы представляем себе человека или лошадь, которых мы раньше
видели, во втором же случае мы имеем сложное представление,
как например когда мы от созерцания человека в одно время и
лошади в другое время образуем в уме представление кентавра.
Таким образом когда человек складывает представление своей
собственной личности с представлением действий другого чело­
века, воображая себя например Геркулесом или Александром
(что часто случается с теми, которые слишком отдаются чтению
романов), то мы имеем сложное представление и, собственно го­
воря, умственную фикцию. Бывают также другие представления,
возникающие в людях (хотя и бодрствующих) от слишком силь­ного воздействия на ощущение. Так например, если мы загля­делись па солнце, впечатление оставляет образ солнца перед на­
шими глазами долгое время спустя, точно так же человек, долго
и интенсивно работавший над геометрическими фигурами, бу-
дет (хотя и бодрствуя) в темноте иметь перед глазами образы
линий и углов. Так как этот род представлений обыкновенно
не приходится к слову в разговорах людей, то он и не имеет
особого названия.
Представления спящих мы называем снами. Эти последние
(как все другие представления) были также раньше целиком
или частями в ощущении. И так как в отношении ощущения не­
обходимые органы ощущения, мозг и нервы, так скованы сном,
что они нелегко могут быть движимы действием внешних объ­ектов, то представления в моменты сна, а следовательно сны
могут иметь место лишь постольку, поскольку они проистекают
из движения внутренних частей человеческого тела. Когда эти
внутренние части бывают раздражены, то они в силу их связи
с мозгом и другими органами держат последние в состоянии дви­жения, ввиду чего прежде приобретенные представления появ­ляются, как если бы человек бодрствовал,и раз органы ощущения так скованы, что нет ни одного нового объекта, который мог бы овладеть ими и затемнить эти представления более сильным впе­чатлением, то сны по необходимости должны быть более ярки при этом бездействии ощущений, чем наши представления наяву.
Отсюда проистекает трудность, а в отношении многих представ­лений невозможность точного различения между ощущением и
сном. Что касается меня, то, принимая во внимание, что во сне
я не часто и не последовательно думаю о лицах, местах, объек­тах и действиях, как я делаю это наяву, и что не припоминаю
во сне такого длинного ряда связанных мыслей, как в другое
время, а также, ввиду того что в бодрствующем состоянии я ча­
сто замечаю нелепости моих снов, но никогда не думаю во сне о не­лепости моих мыслей наяву, — исходя из всего этого, я вполне
убежден, что, находясь в бодрствующем состоянии, я не во сне,
хотя во сне я воображаю себя бодрствующим.
Так как мы видим, что сны порождаются раздражением неко­торых из внутренних частей тела, то разные раздражения дол­жны по необходимости вызвать различные сны. 

Вот почему ле­жание в холоде порождает сны страха и вызывает представление и образ какого-нибудь страшного объекта (так как движение от мозга к внутренним частям и от внутренних частей к мозгу бывает взаимно); и так как гнев порождает жар в некоторых час­тях тела, когда мы бодрствуем, то слишком сильное нагревание тех же частей, когда мы спим, порождает гнев и вызывает в мозгу образ врага. Точно таким же образом, так как естественная красота вызывает желание, когда мы бодрствуем, а желание поро­ждает жар в некоторых других частях тела, то слишком боль­шой жар в этих частях, когда мы спим, вызывает в мозгу кра­сивые образы. Коротко говоря, наши сны — это обратный поря­док наших представлений наяву. Движение в бодрствующем состоянии начинается на одном конце, а во сне на другом конце.

Труднее всего отличить сон человека от его мыслей на­яву, когда мы по какой-нибудь случайности не замечаем, что мы спали,что легко может случиться с человеком, которого тяго­тят страшные мысли и сильные укоры совести, а также с чело­веком, который спит без того, чтобы раздеться и лечь в постель,например с тем, кто дремлет, сидя в кресле. Ибо если какое-ни­будь необычайное и необъяснимое явление представится тому,кто дает себе труд раздеться и старательно приготовляется ко сну, то последний нелегко примет это за нечто другое, чем соп. 

Мы читаем о Марке Бруте (человек, которому Юлий Цезарь
спас жизнь и который был также фаворитом последнего и тем
не менее убил его), что он при Филиппах в ночь накануне сраже­ния, данного им Августу Цезарю, видел ужасное явление, о ко­тором историки обыкновенно рассказывают, как о видении. Но,
принимая в соображение обстоятельства, можно легко дога­даться, что это был лишь короткий сон. В самом деле, сидя в своей палатке, задумчивый и преследуемый ужасом своего безрассуд­ного деяния, он легко мог, вздремнув в прохладе, видеть сон о том, что его более всего ужасало, каковой ужас, по мере того как он постепенно заставлял Брута просыпаться, неизбежно должен был также заставлять явление постепенно исчезать. Брут же, не имевший уверенности в том, что он спал, не мог иметь ни­какого основания считать свое представление сном или чем-либо иным,чем видением.И такие случаи очень нередко бывают, ибо даже совершенно бодрствующие люди, если они трусливы и суе­верны, начинены всякими страшными сказками и находятся одни в темноте, подвержены подобного рода иллюзиям и верят,что видят бродящих по кладбищу духов и привидения умерших людей, между тем как это лишь их фантазия или же проделка некоторых лиц, которые пользуются подобным суеверным стра­хом, чтобы пройти ночью переодетыми в такие места, о посеще­нии которых они не желали бы, чтобы стало известно.
И от этого незнания, как отличить сны и другие яркие пред­
ставления от видений и ощущений, возникла в прошлом наиболь­шая часть религий язычников, поклонявшихся сатирам, фавнам,нимфам и т. п., а в настоящее время это незнание является ис­точником тех представлений, которые невежественные люди имеют о русалках, привидениях и домовых и о силе ведьм. 

Ибо,что касается ведьм, я полагаю, что их колдовство не является реаль­ной силой, и тем не менее я думаю, что они справедливо наказы­ваются за их ложную уверенность, будто они способны причи­нить подобное зло, — уверенность, соединенную с намерением причинить это зло, буде они на то способны. Их колдовство бли­же к новой религии, чем к искусству и науке. 

Что же касается
русалок и бродячих привидений, то я полагаю, что такие взгля­ды распространялись или не опровергались с целью поддержи­вать веру в пользу заклинания бесов, крестов, святой воды и
других подобных изобретений духовных лиц. Не приходится,
конечно, сомневаться в том, что бог может сотворить сверхъесте­ственные явления. Но что бог это делает так часто,что люди
должны бояться таких вещей больше, чем они боятся приоста­новки или изменения хода природы, который бог тоже может
совершить, — это не является догматом христианской веры. Но
под тем предлогом, что бог может сотворить всякую вещь, дур­ные люди смело утверждают все, что угодно, хотя бы опи сами
считали это неверным, если только это служит их целям. 
Разум­ный человек должен верить этим людям лишь постольку, по­скольку правильное рассуждение заставляет считать правдопо­добным то, что они говорят. Если бы этот суеверный страх ду­хов был устранен и вместе с ним предсказывания на основании снов, ложные пророчества и другие связанные с этим вещи, при помощи которых хитрые и властолюбивые люди околпачивают простодушный народ, люди были бы более склонны повиновать­ся гражданской власти, чем это имеет место теперь.

Искоренение таких предрассудков должно было быть делом
школ, но последние скорее питают такие доктрины. Ибо (не
зная, что такое представление или ощущение) они учат по тра­диции: одни говорят, что представления возникают сами от
себя и не имеют никакой причины, другие — что они обыкно­венно порождаются волей и что добрые мысли вдыхаются в чело­века (внушаются последнему) богом, а злые мысли — дьяволом; или что добрые мысли влиты в человека богом, а злые — дья­волом. Некоторые говорят, что ощущения получают образы ве­щей и передают их общему ощущению, а общее ощущепие пере­дает их воображению, а воображение — памяти, а память —способности суждепия, точно вещи, переходящие из рук в руки,все это словеса, которые ничего не объясняют.

Представление, которое вызывается в человеке (или в каком-
нибудь другом существе, одаренном способностью иметь пред­ставления) словами или другими произвольными знаками, есть
то, что мы обыкновенно называем пониманием^ и оно присуще
человеку и животному. Ибо собака по привычке будет понимать
зов или порицание своего хозяина, точно так же многие дру­гие животные. 

Понимание же, составляющее специфическую особенность человека, состоит в понимании не только воли дру­гого человека, но и его идей и мыслей, поскольку последние выражены последовательным рядом имен (названий) вещей, со­единенных в утверждения, отрицания и другие