Перевод Евгения Гильбо 1

If by Rudyard Kipling 2

Заповедь (Перевод М. ЛОЗИНСКОГО) 3

Когда (Перевод ВЛ. КОРНИЛОВА) 4

Если сможешь (Перевод А. ГРИБАНОВА) 5

Из тех ли ты... (Перевод АЛЛЫ ШАРАПОВОЙ) 6

ЕСЛИ... (Перевод С.МАРШАКА) 7

А.Зверев. Редьярд Киплинг "IF" (Вглубь одного стихотворения) 8

Перевод Евгения Гильбо

Когда вокруг все голову теряют,

Тебя кляня, в борении с судьбой,

Уверен будь, сомненья им прощая;

Спокойно жди, без злобы, – НАД борьбой.

Прощай тебя чернящих клеветою,

Прими со снисхожденьем злобный крик –

Ведь быть они привыкли ЗА спиною:

Преследователь - следовать привык

Свой разум удержи в повиновеньи,

Лелей мечту, не замыкаясь в ней,

Будь равнодушен к взлёту и паденью, -

Двум символам из области теней.

Спокоен будь, когда твоим твореньем

Хотят возвысить подлого глупца

Пусть рухнет мир - ТЫ будь силён терпеньем,

Возьми свой меч – и бейся до конца.

Поставь на карту всё, чем ты владеешь,

Иди на риск – умея рисковать,

А проиграв – пойми, что не жалеешь,

Что вновь готов ва-банк с судьбой сыграть.

Надрывом сердца, нервов, сухожилий,

Умей себя заставить рваться ввысь,

Когда ты пуст, сгорел и обессилел,

Но воля вновь твердит тебе "Держись!"

Будь публики достоен разговором,

Собою будь, гуляя с Королём,

К друзей, врагов, любовников уколам

Будь безразличен - меру знай во всём;

В минуту смысл вдохни неумолимый,

Секунд поставь себе на службу бег,

Тогда Земля прошепчет: “сын любимый,

Владей же всем, ты – Высший Человек!”

If by Rudyard Kipling

If you can keep your head when all about you

      Are losing theirs and blaming it on you,

If you can trust yourself when all men doubt you,

      But make allowance for their doubting too;

If you can wait and not be tired by waiting,

      Or being lied about, don't deal in lies,

Or being hated, don't give way to hating,

      And yet don't look too good, nor talk too wise:

If you can dream - and not make dreams your master;

     If you can think - and not make thoughts your aim;

If you can meet with Triumph and Disaster

     And treat those two impostors just the same;

If you can bear to hear the truth you've spoken

    Twisted by knaves to make a trap for fools,

Or watch the things you gave your life to, broken,

     And stoop and build'em up with worn-out tools:

If you can make one heap of all your winnings

     And risk it on one turn of pitch-and-toss,

And lose, and start again at your beginnings

     And never breathe a word about your loss;

If you can force your heart and nerve and sinew

     To serve your turn long after they are gone,

And so hold on when there is nothing in you

     Except the Will which says to them: "Hold on!"

If you can talk with crowds and keep your virtue,

    Or walk with Kings - nor lose the common touch,

If neither foes nor loving friends can hurt you,

    If all men count with you, but none too much;

If you can fill the unforgiving minute

   With sixty seconds' worth of distance run,

Yours is the Earth and everything that's in it,

    And - which is more - you'll be a Man, my son!

Заповедь (Перевод М. ЛОЗИНСКОГО)

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянущей за смятенье всех,

Верь сам в себя, наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех;

Пусть час не пробил, жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.

Умей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив;

Останься тих, когда твое же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена, и снова

Ты должен все воссоздавать с основ.

Умей поставить, в радостной надежде,

На карту все, что накопил с трудом,

Все проиграть и нищим стать, как прежде,

И никогда не пожалеть о том;

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело.

И только Воля говорит: "Иди!"

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и с друзьями,

Пусть все, в свой час, считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег,-

Тогда весь мир ты примешь, как владенье,

Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

Когда (Перевод ВЛ. КОРНИЛОВА)

Когда ты тверд, а все вокруг в смятенье,

Тебя в своем смятенье обвинив,

Когда уверен ты, а все в сомненье,

А ты к таким сомненьям терпелив;

Когда ты ждешь, не злясь на ожиданье,

И клеветой за клевету не мстишь,

За ненависть не платишь той же данью,

Но праведным отнюдь себя не мнишь;

Когда в мечте не ищешь утешенья,

Когда не ставишь самоцелью мысль,

Когда к победе или к пораженью

Ты можешь равнодушно отнестись;

Когда готов терпеть, что станет подлость

Твой выстраданный идеал чернить,

Ловушкой делать, приводить в негодность,

А ты еще готов его чинить;

Когда согласен на орла и решку

Поставить все и тотчас проиграть,

И тотчас же, мгновенья не помешкав,

Ни слова не сказав, сыграть опять;

Когда способен сердце, нервы, жилы

Служить себе заставить, хоть они

Не тянут - вся их сила отслужила,

Но только Воля требует: "Тяни!"

Когда - хоть для тебя толпа не идол -

При короле ты помнишь о толпе;

Когда людей ты понял и обиды

Не нанесут ни враг, ни друг тебе;

Когда трудом ты каждый миг заполнил

И беспощадность Леты опроверг,

Тогда, мой сын. Земля твоя - запомни! -

И - более того - ты Человек!

Если сможешь (Перевод А. ГРИБАНОВА)

Сумей, не дрогнув среди общей смуты,

Людскую ненависть перенести

И не судить, но в страшные минуты

Остаться верным своему пути.

Умей не раздражаться ожиданьем,

Не мстить за зло, не лгать в ответ на ложь,

Не утешаясь явным или тайным

Сознаньем, до чего же ты хорош.

Умей держать мечту в повиновенье,

Чти разум, но не замыкайся в нем,

Запомни, что успех и пораженье -

Две лживых маски на лице одном.

Пусть правда, выстраданная тобою,

Окажется в объятьях подлеца,

Пусть рухнет мир, умей собраться к бою,

Поднять свой меч и биться до конца.

Сумей, когда игра того достойна,

Связать судьбу с одним броском костей,

А проиграв, снести удар спокойно

И без ненужных слов начать с нулей.

Сумей заставить сношенное тело

Служить сверх срока, не сбавляя ход.

Пусть нервы, сердце - все окаменело,

Рванутся, если Воля подстегнет.

Идя с толпой, умей не слиться с нею,

Останься прям, служа при королях.

Ничьим речам не дай звучать слышнее,

Чем голос истины в твоих ушах.

Свой каждый миг сумей прожить во славу

Далекой цели, блещущей с вершин.

Сумеешь - и Земля твоя по праву,

И, что важней, ты Человек, мой сын!

Из тех ли ты... (Перевод АЛЛЫ ШАРАПОВОЙ)

Из тех ли ты, кто не дрожал в сраженье,

     Но страх других себе в вину вменил,

Кто недоверие и осужденье

     Сумел признать, но доблесть сохранил?

Кто бодро ждал и помнил, что негоже

     Неправдою отплачивать лжецу

И злом злодею (но и этим тоже

     Гордиться чересчур нам не к лицу).

Ты - друг Мечты, но средь ее туманов

    Не заблудиться смог? И не считал,

Что Мысль есть Бог? И жалких шарлатанов

    Триумф и Крах- с улыбкой отметал?

И ты сумеешь не придать значенья,

    Когда рабы твой труд испепелят

И смысл высокий твоего ученья

    Толпа на свой перетолкует лад?

Рискнешь в игре поставить состоянье,

     А если проиграешь все, что есть,-

Почувствуешь в душе одно желанье:

     Встать от игры и за труды засесть?

Послушна ли тебе и в боли дикой

     Вся армия артерий, нервов, жил?

Воспитана ли Воля столь великой,

    Чтоб телу зов ее законом был?

Ты прям и прост на королевской службе?

    С простолюдином кроток? Справедлив

К достойному назло вражде и дружбе?

    Властителен порой, но не кичлив?

И правда ли, что даже малой доли

   Своих часов, минут ты господин?

Ну что ж! Земля твоя - и даже боле

    Тебе скажу: ты Человек, мой сын!

ЕСЛИ... (Перевод С.МАРШАКА)

О, если ты покоен, не растерян,

Когда теряют головы вокруг,

И если ты себе остался верен,

Когда в тебя не верит лучший друг,

И если ждать умеешь без волненья,

Не станешь ложью отвечать на ложь,

Не будешь злобен, став для всех мишенью,

Но и святым себя не назовешь,

И если ты своей владеешь страстью,

А не тобою властвует она,

И будешь тверд в удаче и в несчастье,

Которым, в сущности, цена одна,

И если ты готов к тому, что слово

Твое в ловушку превращает плут,

И, потерпев крушенье, можешь снова -

Без прежних сил - возобновить свой труд,

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и вновь начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел,

И если можешь сердце, нервы, жилы

Так завести, чтобы вперед нестись,

Когда с годами изменяют силы

И только воля говорит: "Держись!" -

И если можешь быть в толпе собою,

При короле с народом связь хранить

И, уважая мнение любое,

Главы перед молвою не клонить,

И если будешь мерить расстоянье

Секундами, пускаясь в дальний бег, -

Земля - твое, мой мальчик, достоянье!

И более того, ты - человек!

А.Зверев. Редьярд Киплинг "IF" (Вглубь одного стихотворения)

У этого стихотворения - своя судьба. Драматическая судьба.

Оно было напечатано в октябрьском номере "Америкэн мэгэзин" за 1910 год и тут же обрело громкую известность. Удивляться нечему: помимо поэтических достоинств текста, сказалась слава его автора. Звезда Киплинга тогда стояла в зените. Среди современных ему английских поэтов никто не добился настолько широкого признания. Рассказами Киплинга зачитывались на пяти континентах.

Нобелевская премия только удостоверила его - и без таких знаков престижа - высокий литературный авторитет. Кстати, за всю историю этой премии не было среди писателей лауреата моложе, чем Киплинг. Шведская академия провозгласила его живым классиком в сорок два года.

От него ждали необыкновенных свершений. Считалось, что этот талант только начинает раскрываться в полную силу. Запас впечатлений, накопленных Киплингом за два с половиной десятилетия колониальной службы и бесчисленных репортерских поездок по всему свету, казался неисчерпаемым. Нешаблонность его ощущения мира не переставала поражать.

Никому бы в ту пору не пришло на ум, что все лучшее Киплингом уже написано.

Что начинается самоповторение, которое под конец прискучит даже самым пламенным его поклонникам. Трудно сказать, чувствовал ли он сам, что его творческие возможности почти исчерпаны. Но в том, что стихам, опубликованным в октябре 1910 года он придавал особое значение, сомневаться не приходится. Ведь они в своем роде "Памятник", как у Горация, Державина, Пушкина. Свой - ставший классическим - перевод М.Лозинский озаглавил "Заповедь". Подошел бы и другой заголовок, пусть лексически произвольный, - "Завещание". Он оправдан, если вникнуть в смысл четырех строф. Да и случилось так, что они действительно стали поэтическим завещанием Киплинга, хотя он прожил еще четверть века с лишним. И выпустил не одну книгу.

Их, правда, читали без былых восторгов. А чаще просто игнорировали. Популярность Киплинга, в последний раз достигшая высокой отметки с началом мировой войны, затем резко упала, сменившись равнодушием. К нему стали относиться преимущественно как к писателю для подростков. Подобное случалось со многими писателями: Дефо, Свифт, Марк Твен - только самые наглядные примеры. Но Киплинга не утешали эти аналогии.

Он тяжело пережил перемену своей литературной репутации. Не сказать, чтобы она произошла беспричинно. Пересматривая огромный том его "Полного собрания стихотворений", все время ловишь себя на мысли: многое ли сохранилось как живая, читаемая поэзия? Баллады? Их десятки, но теперь вспоминают разве что "Мэри Глостер", "Томлинсона" да "Томми Аткинса". Последние два имени сделались нарицательными, конечно, не по капризу случая. "Песенки о службе", как назвал Киплинг свой первый, еще в Бомбее им изданный сборник 1886 года, а точней - миниатюры о солдатском ремесле? Несомненно, среди них есть жемчужины. Кто забудет описанный Киплингом холерный лагерь, или пыль фронтовых дорог Южной Африки, или брод через речку Кабул? А с другой стороны, из-за бесконечных подражаний уже утрачено то ощущение ослепляющей новизны, которое когда-то заставило на всех углах заговорить об этих подчеркнуто непритязательных зарисовках колониальной и армейской будничности. И лишь немногие из них остались недоступными имитаторам, потому что печать авторской индивидуальности слишком резка, слишком отчетлива.

Жертвой имитации, а стало быть, опошления, конечно, может оказаться любой поэт, но Киплинг имитацию словно бы провоцировал, и это плачевным образом сказалось на отношении к нему критики, а потом и обычных читателей. Во многом и стремительный взлет его славы, и последующее быстрое охлаждение недавних почитателей объяснялось самим характером его поэтических установок. Он принес в литературу живой опыт человека, хорошо знающего, что собою представляет невзрачная и полная лишений повседневность какого-нибудь затерянного в тропиках форта, над которым плещется британский флаг. Он не понаслышке мог поведать о буднях солдата или мелкого чиновника в колониях: среди чужого и враждебного окружения, в постоянной готовности лицом к лицу встретить смертельную угрозу, таящуюся за каждым поворотом проложенной через джунгли тропы. То, что впоследствии назовут пограничной ситуацией, знакомой людям, которые в минуты жестоких социальных встрясок были обречены существовать на шатком рубеже между жизнью и смертью, для Киплинга было не отвлеченностью, а привычным бытием. Вот откуда необманывающее впечатление и новизны, и этической значительности лучшего, что им создано. Вот откуда и вера Киплинга в понятия долга, ответственности, товарищества, духовной стойкости - фундаментально важных для него понятий, о которых в то время не слишком серьезно задумывались.

XX век, однако, придаст этим понятиям зримую актуальность, испытывая их в обстоятельствах глубоко драматических, как те, которые и нам достались совсем недавно, в августе 1991 года. И памятуя о такой актуальности, странно читать у критиков, что Киплинг со своим жестким этическим пафосом безнадежно выпал из времени. Разумеется, не каждый примет киплинговские идеалы. Он часто прямолинеен: слово "долг" для него почти то же, что "приказ", а непоколебимая приверженность имперскому знамени заставляет его героизировать исторически обреченное дело, которому приносятся напрасные жертвы. Все так, и тем не менее нельзя отказать Киплингу в том, что он впрямую - а часто и первым – коснулся коллизий, над которыми мы и по сей день бьемся, не находя согласия друг с другом.

А еще говорят, будто он всего лишь "детский писатель". Бытующее представление о его художественной устарелости столь же недостоверно. У Киплинга был незаемный взгляд на литературу: можно его принять, можно и отвергнуть, но не надо делать вид, будто ему важна была одна пропаганда, а поэтика - не важна. Это очень несправедливо. Суровая, а для многих шокирующая правда в соединении с открытой проповедью ценностей, не допускавших для Киплинга никакой инверсии,- так он постигал назначение писателя, отвергнув любого рода литературную изысканность, которая в его лексиконе презрительно именовалась плетением словес, и только. Мир Киплинга - графический, черно-белый мир: без полутонов, почти без оттенков. Предельная ясность была его идеалом, которому подчинено все - ритм, строфика, поэтическое слово. Минимум абстракций, как можно больше вещественности и зримости; невольно вспомнишь раннего Мандельштама: "Как на фаянсовой тарелке // Рисунок, вычерченный метко..." Точность глаза, едва ЛИ превзойденная в английской поэзии нашего века, и уж точно непревзойденная смелость в назывании предметов неметафорическими, словарными именами.

В знаменитых стихах осени 1910 года речь идет о категориях этики, которыми Киплинг Особенно дорожил, но весь образный ряд выстроен под знаком наивозможной конкретности. Жизнь уподоблена игре, схожей с орлянкой, которая знакома каждому (pitch-and-toss - столбик монет, в который бросают монету потяжелее, чтобы перевернуть стоящие в столбике монеты "на орла").

Обязанность человека не поддаваться искусу Успеха и не падать духом в годину Несчастья выражена призывом "напрячь сердце, и нервы, и мышцы". Сплошные императивы и модальные глаголы, словно бы Киплинг, презрев стихи, просто читает поучение. А вместе с тем - ритмическая четкость, доведенная до совершенства; ни одной неточной рифмы; до последней мелочи продуманный подбор односложных и двух-сложных слов, с тем чтобы цезуры, обязательные почти в каждой строке, подчеркивали категоричность содержащихся в ней утверждений, а редкие пиррихии ("allowance", "unforgjvmg"), разбивая монотонность, выделили смысловые ударения.  На фоне таких английских современников, как Томас Харди или Альфред Эдвард Хаусмен, а уж тем более на европейском фоне пышно доцветавшего символизма стихотворение Киплинга кажется достоянием совсем другой эпохи. Может быть, минувшей - просветительской, предромантической, Но точнее сказать, что он опережал свое время. Смысл исканий Киплинга по-настоящему поймут не его литературные сверстники, а поэты следующего поколения. Для меня несомненно, что Гумилев и его "Цех поэтов" шли по стопам Киплинга, парадоксальным образом обретшего в России гораздо более глубокий отзвук, чем у себя на родине. Впрочем, так ли уж это парадоксально?

На родине критика не могла простить Киплингу - даже во дни его славы - ошеломляющей простоты, которая исключает всякие разговоры о зашифрованности образов и глубоко спрятанном подтексте. Эта простота противоречила духу времени, объявившего искусство разновидностью теургии, а поэта – искателем абсолютной Красоты, спрятанной под покрывалом Майи. Киплинг решительно двинулся против течения. Он не признавал ни панэстетизма, ни мифопоэтической философии бытия, освященной авторитетом Ницше, ни символистских поисков соответствия посюстороннего мира- "иным мирам". Он добивался сочетания почти несоединимых начал: фактографической правды и высокой притчевости или нескрываемого назидания - и, вопреки канону, утверждавшему, что в поэзии такой синтез невозможен, у него получались не прописи, не унылые басни, а стихи, полные мощного внутреннего напряжения: как в четырех строфах, написанных осенью 1910 года.

Эпигоны, выучившись имитировать киплинговскую мнимую безыскусность, довольствовались либо плоским натурализмом, либо ходульной и безжизненной романтикой, но эпигонов было слишком много, чтобы не пострадала репутация самого Киплинга. Своей еще прижизненно утвердившейся известностью ефрейтора, которого природа зачем-то наделила настоящим художественным даром, он в гораздо большей степени обязан ученикам, чем собственным идейным пристрастиям "государственника" и патриота, для которого Британия права всегда и во всем. Такая слава приросла к нему накрепко. И тут вступили в дело уже иные, внелитературные обстоятельства.

О них выразительнее всего сказал Ричард Олдингтон в "Смерти героя". Читавшие роман помнят, что в нем цитируется: "Тогда, мой сын, ты "будешь, Человек" - с единственной целью прокомментировать строку от имени уцелевших на фронтах первой мировой войны. Комментарий уничижителен - стихи, которые заставляли учащенно биться сердца стольких подростков, не знавших, что их ждут траншеи на Марне, эти стихи учили жестокости и объявляли джентльменом лишь того, кто способен убивать, не дрогнув. Словно бы Киплинг повинен в том, что автобиографического героя Олдингтона - и сколько других! - воспитывали садисты вроде старшины Брауна, а судьбой этого поколения стала верденская мясорубка.

Словно бы литература в самом деле первой должна держать ответ за то, что жизнь так уродлива и беспощадна. "Смерть героя" была исповедью поколения, вернувшегося из окопов искалеченным, озлобленным и жаждущим расчета с обществом, которое внушало ему ненависть. Требовался виновник трагедии, постигшей это поколение; Киплинг, недавний кумир, был слишком очевидной мишенью.

ВНУТРЕННЯЯ БИБЛИОТЕКА РАТИМ

РЕДЬЯРД КИПЛИНГ «ЕСЛИ»

Перевод Евгения Гильбо 1

If by Rudyard Kipling 2

Заповедь (Перевод М. ЛОЗИНСКОГО) 3

Когда (Перевод ВЛ. КОРНИЛОВА) 4

Если сможешь (Перевод А. ГРИБАНОВА) 5

Из тех ли ты... (Перевод АЛЛЫ ШАРАПОВОЙ) 6

ЕСЛИ... (Перевод С.МАРШАКА) 7

А.Зверев. Редьярд Киплинг "IF" (Вглубь одного стихотворения) 8

Перевод Евгения Гильбо

Заучите наизусть следующее стихотворение (автор- Иосиф Киплинг, перевод мой) и пару раз в день произносите вслух при удобном моменте. Помогает гарантированно :).

Когда вокруг все голову теряют,

Тебя кляня, в борении с судьбой,

Уверен будь, сомненья им прощая;

Спокойно жди, без злобы, – НАД борьбой.

Прощай тебя чернящих клеветою,

Прими со снисхожденьем злобный крик –

Ведь быть они привыкли ЗА спиною:

Преследователь - следовать привык

Свой разум удержи в повиновеньи,

Лелей мечту, не замыкаясь в ней,

Будь равнодушен к взлёту и паденью, -

Двум символам из области теней.

Спокоен будь, когда твоим твореньем

Хотят возвысить подлого глупца

Пусть рухнет мир - ТЫ будь силён терпеньем,

Возьми свой меч – и бейся до конца.

Поставь на карту всё, чем ты владеешь,

Иди на риск – умея рисковать,

А проиграв – пойми, что не жалеешь,

Что вновь готов ва-банк с судьбой сыграть.

Надрывом сердца, нервов, сухожилий,

Умей себя заставить рваться ввысь,

Когда ты пуст, сгорел и обессилел,

Но воля вновь твердит тебе "Держись!"

Будь публики достоен разговором,

Собою будь, гуляя с Королём,

К друзей, врагов, любовников уколам

Будь безразличен - меру знай во всём;

В минуту смысл вдохни неумолимый,

Секунд поставь себе на службу бег,

Тогда Земля прошепчет: “сын любимый,

Владей же всем, ты – Высший Человек!”

If by Rudyard Kipling

If you can keep your head when all about you

      Are losing theirs and blaming it on you,

If you can trust yourself when all men doubt you,

      But make allowance for their doubting too;

If you can wait and not be tired by waiting,

      Or being lied about, don't deal in lies,

Or being hated, don't give way to hating,

      And yet don't look too good, nor talk too wise:

If you can dream - and not make dreams your master;

     If you can think - and not make thoughts your aim;

If you can meet with Triumph and Disaster

     And treat those two impostors just the same;

If you can bear to hear the truth you've spoken

    Twisted by knaves to make a trap for fools,

Or watch the things you gave your life to, broken,

     And stoop and build'em up with worn-out tools:

If you can make one heap of all your winnings

     And risk it on one turn of pitch-and-toss,

And lose, and start again at your beginnings

     And never breathe a word about your loss;

If you can force your heart and nerve and sinew

     To serve your turn long after they are gone,

And so hold on when there is nothing in you

     Except the Will which says to them: "Hold on!"

If you can talk with crowds and keep your virtue,

    Or walk with Kings - nor lose the common touch,

If neither foes nor loving friends can hurt you,

    If all men count with you, but none too much;

If you can fill the unforgiving minute

   With sixty seconds' worth of distance run,

Yours is the Earth and everything that's in it,

    And - which is more - you'll be a Man, my son!

Заповедь (Перевод М. ЛОЗИНСКОГО)

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянущей за смятенье всех,

Верь сам в себя, наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех;

Пусть час не пробил, жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.

Умей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив;

Останься тих, когда твое же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена, и снова

Ты должен все воссоздавать с основ.

Умей поставить, в радостной надежде,

На карту все, что накопил с трудом,

Все проиграть и нищим стать, как прежде,

И никогда не пожалеть о том;

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело.

И только Воля говорит: "Иди!"

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и с друзьями,

Пусть все, в свой час, считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег,-

Тогда весь мир ты примешь, как владенье,

Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

Когда (Перевод ВЛ. КОРНИЛОВА)

Когда ты тверд, а все вокруг в смятенье,

Тебя в своем смятенье обвинив,

Когда уверен ты, а все в сомненье,

А ты к таким сомненьям терпелив;

Когда ты ждешь, не злясь на ожиданье,

И клеветой за клевету не мстишь,

За ненависть не платишь той же данью,

Но праведным отнюдь себя не мнишь;

Когда в мечте не ищешь утешенья,

Когда не ставишь самоцелью мысль,

Когда к победе или к пораженью

Ты можешь равнодушно отнестись;

Когда готов терпеть, что станет подлость

Твой выстраданный идеал чернить,

Ловушкой делать, приводить в негодность,

А ты еще готов его чинить;

Когда согласен на орла и решку

Поставить все и тотчас проиграть,

И тотчас же, мгновенья не помешкав,

Ни слова не сказав, сыграть опять;

Когда способен сердце, нервы, жилы

Служить себе заставить, хоть они

Не тянут - вся их сила отслужила,

Но только Воля требует: "Тяни!"

Когда - хоть для тебя толпа не идол -

При короле ты помнишь о толпе;

Когда людей ты понял и обиды

Не нанесут ни враг, ни друг тебе;

Когда трудом ты каждый миг заполнил

И беспощадность Леты опроверг,

Тогда, мой сын. Земля твоя - запомни! -

И - более того - ты Человек!

Если сможешь (Перевод А. ГРИБАНОВА)

Сумей, не дрогнув среди общей смуты,

Людскую ненависть перенести

И не судить, но в страшные минуты

Остаться верным своему пути.

Умей не раздражаться ожиданьем,

Не мстить за зло, не лгать в ответ на ложь,

Не утешаясь явным или тайным

Сознаньем, до чего же ты хорош.

Умей держать мечту в повиновенье,

Чти разум, но не замыкайся в нем,

Запомни, что успех и пораженье -

Две лживых маски на лице одном.

Пусть правда, выстраданная тобою,

Окажется в объятьях подлеца,

Пусть рухнет мир, умей собраться к бою,

Поднять свой меч и биться до конца.

Сумей, когда игра того достойна,

Связать судьбу с одним броском костей,

А проиграв, снести удар спокойно

И без ненужных слов начать с нулей.

Сумей заставить сношенное тело

Служить сверх срока, не сбавляя ход.

Пусть нервы, сердце - все окаменело,

Рванутся, если Воля подстегнет.

Идя с толпой, умей не слиться с нею,

Останься прям, служа при королях.

Ничьим речам не дай звучать слышнее,

Чем голос истины в твоих ушах.

Свой каждый миг сумей прожить во славу

Далекой цели, блещущей с вершин.

Сумеешь - и Земля твоя по праву,

И, что важней, ты Человек, мой сын!

Из тех ли ты... (Перевод АЛЛЫ ШАРАПОВОЙ)

Из тех ли ты, кто не дрожал в сраженье,

     Но страх других себе в вину вменил,

Кто недоверие и осужденье

     Сумел признать, но доблесть сохранил?

Кто бодро ждал и помнил, что негоже

     Неправдою отплачивать лжецу

И злом злодею (но и этим тоже

     Гордиться чересчур нам не к лицу).

Ты - друг Мечты, но средь ее туманов

    Не заблудиться смог? И не считал,

Что Мысль есть Бог? И жалких шарлатанов

    Триумф и Крах- с улыбкой отметал?

И ты сумеешь не придать значенья,

    Когда рабы твой труд испепелят

И смысл высокий твоего ученья

    Толпа на свой перетолкует лад?

Рискнешь в игре поставить состоянье,

     А если проиграешь все, что есть,-

Почувствуешь в душе одно желанье:

     Встать от игры и за труды засесть?

Послушна ли тебе и в боли дикой

     Вся армия артерий, нервов, жил?

Воспитана ли Воля столь великой,

    Чтоб телу зов ее законом был?

Ты прям и прост на королевской службе?

    С простолюдином кроток? Справедлив

К достойному назло вражде и дружбе?

    Властителен порой, но не кичлив?

И правда ли, что даже малой доли

   Своих часов, минут ты господин?

Ну что ж! Земля твоя - и даже боле

    Тебе скажу: ты Человек, мой сын!

ЕСЛИ... (Перевод С.МАРШАКА)

О, если ты покоен, не растерян,

Когда теряют головы вокруг,

И если ты себе остался верен,

Когда в тебя не верит лучший друг,

И если ждать умеешь без волненья,

Не станешь ложью отвечать на ложь,

Не будешь злобен, став для всех мишенью,

Но и святым себя не назовешь,

И если ты своей владеешь страстью,

А не тобою властвует она,

И будешь тверд в удаче и в несчастье,

Которым, в сущности, цена одна,

И если ты готов к тому, что слово

Твое в ловушку превращает плут,

И, потерпев крушенье, можешь снова -

Без прежних сил - возобновить свой труд,

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и вновь начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел,

И если можешь сердце, нервы, жилы

Так завести, чтобы вперед нестись,

Когда с годами изменяют силы

И только воля говорит: "Держись!" -

И если можешь быть в толпе собою,

При короле с народом связь хранить

И, уважая мнение любое,

Главы перед молвою не клонить,

И если будешь мерить расстоянье

Секундами, пускаясь в дальний бег, -

Земля - твое, мой мальчик, достоянье!

И более того, ты - человек!

А.Зверев. Редьярд Киплинг "IF" (Вглубь одного стихотворения)

У этого стихотворения - своя судьба. Драматическая судьба.

Оно было напечатано в октябрьском номере "Америкэн мэгэзин" за 1910 год и тут же обрело громкую известность. Удивляться нечему: помимо поэтических достоинств текста, сказалась слава его автора. Звезда Киплинга тогда стояла в зените. Среди современных ему английских поэтов никто не добился настолько широкого признания. Рассказами Киплинга зачитывались на пяти континентах.

Нобелевская премия только удостоверила его - и без таких знаков престижа - высокий литературный авторитет. Кстати, за всю историю этой премии не было среди писателей лауреата моложе, чем Киплинг. Шведская академия провозгласила его живым классиком в сорок два года.

От него ждали необыкновенных свершений. Считалось, что этот талант только начинает раскрываться в полную силу. Запас впечатлений, накопленных Киплингом за два с половиной десятилетия колониальной службы и бесчисленных репортерских поездок по всему свету, казался неисчерпаемым. Нешаблонность его ощущения мира не переставала поражать.

Никому бы в ту пору не пришло на ум, что все лучшее Киплингом уже написано.

Что начинается самоповторение, которое под конец прискучит даже самым пламенным его поклонникам. Трудно сказать, чувствовал ли он сам, что его творческие возможности почти исчерпаны. Но в том, что стихам, опубликованным в октябре 1910 года он придавал особое значение, сомневаться не приходится. Ведь они в своем роде "Памятник", как у Горация, Державина, Пушкина. Свой - ставший классическим - перевод М.Лозинский озаглавил "Заповедь". Подошел бы и другой заголовок, пусть лексически произвольный, - "Завещание". Он оправдан, если вникнуть в смысл четырех строф. Да и случилось так, что они действительно стали поэтическим завещанием Киплинга, хотя он прожил еще четверть века с лишним. И выпустил не одну книгу.

Их, правда, читали без былых восторгов. А чаще просто игнорировали. Популярность Киплинга, в последний раз достигшая высокой отметки с началом мировой войны, затем резко упала, сменившись равнодушием. К нему стали относиться преимущественно как к писателю для подростков. Подобное случалось со многими писателями: Дефо, Свифт, Марк Твен - только самые наглядные примеры. Но Киплинга не утешали эти аналогии.

Он тяжело пережил перемену своей литературной репутации. Не сказать, чтобы она произошла беспричинно. Пересматривая огромный том его "Полного собрания стихотворений", все время ловишь себя на мысли: многое ли сохранилось как живая, читаемая поэзия? Баллады? Их десятки, но теперь вспоминают разве что "Мэри Глостер", "Томлинсона" да "Томми Аткинса". Последние два имени сделались нарицательными, конечно, не по капризу случая. "Песенки о службе", как назвал Киплинг свой первый, еще в Бомбее им изданный сборник 1886 года, а точней - миниатюры о солдатском ремесле? Несомненно, среди них есть жемчужины. Кто забудет описанный Киплингом холерный лагерь, или пыль фронтовых дорог Южной Африки, или брод через речку Кабул? А с другой стороны, из-за бесконечных подражаний уже утрачено то ощущение ослепляющей новизны, которое когда-то заставило на всех углах заговорить об этих подчеркнуто непритязательных зарисовках колониальной и армейской будничности. И лишь немногие из них остались недоступными имитаторам, потому что печать авторской индивидуальности слишком резка, слишком отчетлива.

Жертвой имитации, а стало быть, опошления, конечно, может оказаться любой поэт, но Киплинг имитацию словно бы провоцировал, и это плачевным образом сказалось на отношении к нему критики, а потом и обычных читателей. Во многом и стремительный взлет его славы, и последующее быстрое охлаждение недавних почитателей объяснялось самим характером его поэтических установок. Он принес в литературу живой опыт человека, хорошо знающего, что собою представляет невзрачная и полная лишений повседневность какого-нибудь затерянного в тропиках форта, над которым плещется британский флаг. Он не понаслышке мог поведать о буднях солдата или мелкого чиновника в колониях: среди чужого и враждебного окружения, в постоянной готовности лицом к лицу встретить смертельную угрозу, таящуюся за каждым поворотом проложенной через джунгли тропы. То, что впоследствии назовут пограничной ситуацией, знакомой людям, которые в минуты жестоких социальных встрясок были обречены существовать на шатком рубеже между жизнью и смертью, для Киплинга было не отвлеченностью, а привычным бытием. Вот откуда необманывающее впечатление и новизны, и этической значительности лучшего, что им создано. Вот откуда и вера Киплинга в понятия долга, ответственности, товарищества, духовной стойкости - фундаментально важных для него понятий, о которых в то время не слишком серьезно задумывались.

XX век, однако, придаст этим понятиям зримую актуальность, испытывая их в обстоятельствах глубоко драматических, как те, которые и нам достались совсем недавно, в августе 1991 года. И памятуя о такой актуальности, странно читать у критиков, что Киплинг со своим жестким этическим пафосом безнадежно выпал из времени. Разумеется, не каждый примет киплинговские идеалы. Он часто прямолинеен: слово "долг" для него почти то же, что "приказ", а непоколебимая приверженность имперскому знамени заставляет его героизировать исторически обреченное дело, которому приносятся напрасные жертвы. Все так, и тем не менее нельзя отказать Киплингу в том, что он впрямую - а часто и первым – коснулся коллизий, над которыми мы и по сей день бьемся, не находя согласия друг с другом.

А еще говорят, будто он всего лишь "детский писатель". Бытующее представление о его художественной устарелости столь же недостоверно. У Киплинга был незаемный взгляд на литературу: можно его принять, можно и отвергнуть, но не надо делать вид, будто ему важна была одна пропаганда, а поэтика - не важна. Это очень несправедливо. Суровая, а для многих шокирующая правда в соединении с открытой проповедью ценностей, не допускавших для Киплинга никакой инверсии,- так он постигал назначение писателя, отвергнув любого рода литературную изысканность, которая в его лексиконе презрительно именовалась плетением словес, и только. Мир Киплинга - графический, черно-белый мир: без полутонов, почти без оттенков. Предельная ясность была его идеалом, которому подчинено все - ритм, строфика, поэтическое слово. Минимум абстракций, как можно больше вещественности и зримости; невольно вспомнишь раннего Мандельштама: "Как на фаянсовой тарелке // Рисунок, вычерченный метко..." Точность глаза, едва ЛИ превзойденная в английской поэзии нашего века, и уж точно непревзойденная смелость в назывании предметов неметафорическими, словарными именами.

В знаменитых стихах осени 1910 года речь идет о категориях этики, которыми Киплинг Особенно дорожил, но весь образный ряд выстроен под знаком наивозможной конкретности. Жизнь уподоблена игре, схожей с орлянкой, которая знакома каждому (pitch-and-toss - столбик монет, в который бросают монету потяжелее, чтобы перевернуть стоящие в столбике монеты "на орла").

Обязанность человека не поддаваться искусу Успеха и не падать духом в годину Несчастья выражена призывом "напрячь сердце, и нервы, и мышцы". Сплошные императивы и модальные глаголы, словно бы Киплинг, презрев стихи, просто читает поучение. А вместе с тем - ритмическая четкость, доведенная до совершенства; ни одной неточной рифмы; до последней мелочи продуманный подбор односложных и двух-сложных слов, с тем чтобы цезуры, обязательные почти в каждой строке, подчеркивали категоричность содержащихся в ней утверждений, а редкие пиррихии ("allowance", "unforgjvmg"), разбивая монотонность, выделили смысловые ударения.  На фоне таких английских современников, как Томас Харди или Альфред Эдвард Хаусмен, а уж тем более на европейском фоне пышно доцветавшего символизма стихотворение Киплинга кажется достоянием совсем другой эпохи. Может быть, минувшей - просветительской, предромантической, Но точнее сказать, что он опережал свое время. Смысл исканий Киплинга по-настоящему поймут не его литературные сверстники, а поэты следующего поколения. Для меня несомненно, что Гумилев и его "Цех поэтов" шли по стопам Киплинга, парадоксальным образом обретшего в России гораздо более глубокий отзвук, чем у себя на родине. Впрочем, так ли уж это парадоксально?

На родине критика не могла простить Киплингу - даже во дни его славы - ошеломляющей простоты, которая исключает всякие разговоры о зашифрованности образов и глубоко спрятанном подтексте. Эта простота противоречила духу времени, объявившего искусство разновидностью теургии, а поэта – искателем абсолютной Красоты, спрятанной под покрывалом Майи. Киплинг решительно двинулся против течения. Он не признавал ни панэстетизма, ни мифопоэтической философии бытия, освященной авторитетом Ницше, ни символистских поисков соответствия посюстороннего мира- "иным мирам". Он добивался сочетания почти несоединимых начал: фактографической правды и высокой притчевости или нескрываемого назидания - и, вопреки канону, утверждавшему, что в поэзии такой синтез невозможен, у него получались не прописи, не унылые басни, а стихи, полные мощного внутреннего напряжения: как в четырех строфах, написанных осенью 1910 года.

Эпигоны, выучившись имитировать киплинговскую мнимую безыскусность, довольствовались либо плоским натурализмом, либо ходульной и безжизненной романтикой, но эпигонов было слишком много, чтобы не пострадала репутация самого Киплинга. Своей еще прижизненно утвердившейся известностью ефрейтора, которого природа зачем-то наделила настоящим художественным даром, он в гораздо большей степени обязан ученикам, чем собственным идейным пристрастиям "государственника" и патриота, для которого Британия права всегда и во всем. Такая слава приросла к нему накрепко. И тут вступили в дело уже иные, внелитературные обстоятельства.

О них выразительнее всего сказал Ричард Олдингтон в "Смерти героя". Читавшие роман помнят, что в нем цитируется: "Тогда, мой сын, ты "будешь, Человек" - с единственной целью прокомментировать строку от имени уцелевших на фронтах первой мировой войны. Комментарий уничижителен - стихи, которые заставляли учащенно биться сердца стольких подростков, не знавших, что их ждут траншеи на Марне, эти стихи учили жестокости и объявляли джентльменом лишь того, кто способен убивать, не дрогнув. Словно бы Киплинг повинен в том, что автобиографического героя Олдингтона - и сколько других! - воспитывали садисты вроде старшины Брауна, а судьбой этого поколения стала верденская мясорубка.

Словно бы литература в самом деле первой должна держать ответ за то, что жизнь так уродлива и беспощадна. "Смерть героя" была исповедью поколения, вернувшегося из окопов искалеченным, озлобленным и жаждущим расчета с обществом, которое внушало ему ненависть. Требовался виновник трагедии, постигшей это поколение; Киплинг, недавний кумир, был слишком очевидной мишенью. Изменилось общественное умонастроение, и все. во что он свято верил, было признано фикцией, дурманом, опасной ложью. Чуть ли не молившиеся на него теперь состязались в оскорбительных выпадах. Так продолжалось долго, вплоть до 60-х годов, до знаменитого фильма Линдсея Андерсона "If", где киплинговское заглавие понадобилось, чтобы показать, какими неисцелимыми травмами заканчивается воспитание в духе возвещенных Киплингом истин. Но эти истины не зависят от перепадов интеллектуальной моды, потому что рождены опытом жизни, а не апологетикой идейных устремлений, пусть даже очень близких авторскому сердцу. Из апологетики чаще всего рождается плакат. А Киплинг написал стихотворение, которое войдет в любую антологию английской поэзии - даже самую строгую по принципам отбора.

Такие стихи, даже если они, по первому впечатлению, прозрачно ясны, на деле содержат в себе очень глубоко спрятанные смысловые оттенки, выявляющиеся с новым серьезным прочтением. Думаю, сопоставление нескольких русских версий киплинговского шедевра убедит в этом каждого непредвзятого читателя. И пусть не смутят его различия - вплоть до несовпадающих заглавий. Тут не домыслы переводчиков "поверх" оригинала, а возможности, предлагаемые самим оригиналом.

Остается добавить, что тот, к кому, считалось, непосредственно обращены эти четыре строфы, сын Киплинга, погиб в 1915 году на фронте во Франции. От этого удара Киплинг так и не оправился до конца своих дней.

ВНУТРЕННЯЯ БИБЛИОТЕКА РАТИМ

РЕДЬЯРД КИПЛИНГ «ЕСЛИ»

Перевод Евгения Гильбо 1

If by Rudyard Kipling 2

Заповедь (Перевод М. ЛОЗИНСКОГО) 3

Когда (Перевод ВЛ. КОРНИЛОВА) 4

Если сможешь (Перевод А. ГРИБАНОВА) 5

Из тех ли ты... (Перевод АЛЛЫ ШАРАПОВОЙ) 6

ЕСЛИ... (Перевод С.МАРШАКА) 7

А.Зверев. Редьярд Киплинг "IF" (Вглубь одного стихотворения) 8

Перевод Евгения Гильбо

Заучите наизусть следующее стихотворение (автор- Иосиф Киплинг, перевод мой) и пару раз в день произносите вслух при удобном моменте. Помогает гарантированно :).

Когда вокруг все голову теряют,

Тебя кляня, в борении с судьбой,

Уверен будь, сомненья им прощая;

Спокойно жди, без злобы, – НАД борьбой.

Прощай тебя чернящих клеветою,

Прими со снисхожденьем злобный крик –

Ведь быть они привыкли ЗА спиною:

Преследователь - следовать привык

Свой разум удержи в повиновеньи,

Лелей мечту, не замыкаясь в ней,

Будь равнодушен к взлёту и паденью, -

Двум символам из области теней.

Спокоен будь, когда твоим твореньем

Хотят возвысить подлого глупца

Пусть рухнет мир - ТЫ будь силён терпеньем,

Возьми свой меч – и бейся до конца.

Поставь на карту всё, чем ты владеешь,

Иди на риск – умея рисковать,

А проиграв – пойми, что не жалеешь,

Что вновь готов ва-банк с судьбой сыграть.

Надрывом сердца, нервов, сухожилий,

Умей себя заставить рваться ввысь,

Когда ты пуст, сгорел и обессилел,

Но воля вновь твердит тебе "Держись!"

Будь публики достоен разговором,

Собою будь, гуляя с Королём,

К друзей, врагов, любовников уколам

Будь безразличен - меру знай во всём;

В минуту смысл вдохни неумолимый,

Секунд поставь себе на службу бег,

Тогда Земля прошепчет: “сын любимый,

Владей же всем, ты – Высший Человек!”

If by Rudyard Kipling

If you can keep your head when all about you

      Are losing theirs and blaming it on you,

If you can trust yourself when all men doubt you,

      But make allowance for their doubting too;

If you can wait and not be tired by waiting,

      Or being lied about, don't deal in lies,

Or being hated, don't give way to hating,

      And yet don't look too good, nor talk too wise:

If you can dream - and not make dreams your master;

     If you can think - and not make thoughts your aim;

If you can meet with Triumph and Disaster

     And treat those two impostors just the same;

If you can bear to hear the truth you've spoken

    Twisted by knaves to make a trap for fools,

Or watch the things you gave your life to, broken,

     And stoop and build'em up with worn-out tools:

If you can make one heap of all your winnings

     And risk it on one turn of pitch-and-toss,

And lose, and start again at your beginnings

     And never breathe a word about your loss;

If you can force your heart and nerve and sinew

     To serve your turn long after they are gone,

And so hold on when there is nothing in you

     Except the Will which says to them: "Hold on!"

If you can talk with crowds and keep your virtue,

    Or walk with Kings - nor lose the common touch,

If neither foes nor loving friends can hurt you,

    If all men count with you, but none too much;

If you can fill the unforgiving minute

   With sixty seconds' worth of distance run,

Yours is the Earth and everything that's in it,

    And - which is more - you'll be a Man, my son!

Заповедь (Перевод М. ЛОЗИНСКОГО)

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянущей за смятенье всех,

Верь сам в себя, наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех;

Пусть час не пробил, жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.

Умей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив;

Останься тих, когда твое же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена, и снова

Ты должен все воссоздавать с основ.

Умей поставить, в радостной надежде,

На карту все, что накопил с трудом,

Все проиграть и нищим стать, как прежде,

И никогда не пожалеть о том;

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело.

И только Воля говорит: "Иди!"

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и с друзьями,

Пусть все, в свой час, считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег,-

Тогда весь мир ты примешь, как владенье,

Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

Когда (Перевод ВЛ. КОРНИЛОВА)

Когда ты тверд, а все вокруг в смятенье,

Тебя в своем смятенье обвинив,

Когда уверен ты, а все в сомненье,

А ты к таким сомненьям терпелив;

Когда ты ждешь, не злясь на ожиданье,

И клеветой за клевету не мстишь,

За ненависть не платишь той же данью,

Но праведным отнюдь себя не мнишь;

Когда в мечте не ищешь утешенья,

Когда не ставишь самоцелью мысль,

Когда к победе или к пораженью

Ты можешь равнодушно отнестись;

Когда готов терпеть, что станет подлость

Твой выстраданный идеал чернить,

Ловушкой делать, приводить в негодность,

А ты еще готов его чинить;

Когда согласен на орла и решку

Поставить все и тотчас проиграть,

И тотчас же, мгновенья не помешкав,

Ни слова не сказав, сыграть опять;

Когда способен сердце, нервы, жилы

Служить себе заставить, хоть они

Не тянут - вся их сила отслужила,

Но только Воля требует: "Тяни!"

Когда - хоть для тебя толпа не идол -

При короле ты помнишь о толпе;

Когда людей ты понял и обиды

Не нанесут ни враг, ни друг тебе;

Когда трудом ты каждый миг заполнил

И беспощадность Леты опроверг,

Тогда, мой сын. Земля твоя - запомни! -

И - более того - ты Человек!

Если сможешь (Перевод А. ГРИБАНОВА)

Сумей, не дрогнув среди общей смуты,

Людскую ненависть перенести

И не судить, но в страшные минуты

Остаться верным своему пути.

Умей не раздражаться ожиданьем,

Не мстить за зло, не лгать в ответ на ложь,

Не утешаясь явным или тайным

Сознаньем, до чего же ты хорош.

Умей держать мечту в повиновенье,

Чти разум, но не замыкайся в нем,

Запомни, что успех и пораженье -

Две лживых маски на лице одном.

Пусть правда, выстраданная тобою,

Окажется в объятьях подлеца,

Пусть рухнет мир, умей собраться к бою,

Поднять свой меч и биться до конца.

Сумей, когда игра того достойна,

Связать судьбу с одним броском костей,

А проиграв, снести удар спокойно

И без ненужных слов начать с нулей.

Сумей заставить сношенное тело

Служить сверх срока, не сбавляя ход.

Пусть нервы, сердце - все окаменело,

Рванутся, если Воля подстегнет.

Идя с толпой, умей не слиться с нею,

Останься прям, служа при королях.

Ничьим речам не дай звучать слышнее,

Чем голос истины в твоих ушах.

Свой каждый миг сумей прожить во славу

Далекой цели, блещущей с вершин.

Сумеешь - и Земля твоя по праву,

И, что важней, ты Человек, мой сын!

Из тех ли ты... (Перевод АЛЛЫ ШАРАПОВОЙ)

Из тех ли ты, кто не дрожал в сраженье,

     Но страх других себе в вину вменил,

Кто недоверие и осужденье

     Сумел признать, но доблесть сохранил?

Кто бодро ждал и помнил, что негоже

     Неправдою отплачивать лжецу

И злом злодею (но и этим тоже

     Гордиться чересчур нам не к лицу).

Ты - друг Мечты, но средь ее туманов

    Не заблудиться смог? И не считал,

Что Мысль есть Бог? И жалких шарлатанов

    Триумф и Крах- с улыбкой отметал?

И ты сумеешь не придать значенья,

    Когда рабы твой труд испепелят

И смысл высокий твоего ученья

    Толпа на свой перетолкует лад?

Рискнешь в игре поставить состоянье,

     А если проиграешь все, что есть,-

Почувствуешь в душе одно желанье:

     Встать от игры и за труды засесть?

Послушна ли тебе и в боли дикой

     Вся армия артерий, нервов, жил?

Воспитана ли Воля столь великой,

    Чтоб телу зов ее законом был?

Ты прям и прост на королевской службе?

    С простолюдином кроток? Справедлив

К достойному назло вражде и дружбе?

    Властителен порой, но не кичлив?

И правда ли, что даже малой доли

   Своих часов, минут ты господин?

Ну что ж! Земля твоя - и даже боле

    Тебе скажу: ты Человек, мой сын!

ЕСЛИ... (Перевод С.МАРШАКА)

О, если ты покоен, не растерян,

Когда теряют головы вокруг,

И если ты себе остался верен,

Когда в тебя не верит лучший друг,

И если ждать умеешь без волненья,

Не станешь ложью отвечать на ложь,

Не будешь злобен, став для всех мишенью,

Но и святым себя не назовешь,

И если ты своей владеешь страстью,

А не тобою властвует она,

И будешь тверд в удаче и в несчастье,

Которым, в сущности, цена одна,

И если ты готов к тому, что слово

Твое в ловушку превращает плут,

И, потерпев крушенье, можешь снова -

Без прежних сил - возобновить свой труд,

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и вновь начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел,

И если можешь сердце, нервы, жилы

Так завести, чтобы вперед нестись,

Когда с годами изменяют силы

И только воля говорит: "Держись!" -

И если можешь быть в толпе собою,

При короле с народом связь хранить

И, уважая мнение любое,

Главы перед молвою не клонить,

И если будешь мерить расстоянье

Секундами, пускаясь в дальний бег, -

Земля - твое, мой мальчик, достоянье!

И более того, ты - человек!

А.Зверев. Редьярд Киплинг "IF" (Вглубь одного стихотворения)

У этого стихотворения - своя судьба. Драматическая судьба.

Оно было напечатано в октябрьском номере "Америкэн мэгэзин" за 1910 год и тут же обрело громкую известность. Удивляться нечему: помимо поэтических достоинств текста, сказалась слава его автора. Звезда Киплинга тогда стояла в зените. Среди современных ему английских поэтов никто не добился настолько широкого признания. Рассказами Киплинга зачитывались на пяти континентах.

Нобелевская премия только удостоверила его - и без таких знаков престижа - высокий литературный авторитет. Кстати, за всю историю этой премии не было среди писателей лауреата моложе, чем Киплинг. Шведская академия провозгласила его живым классиком в сорок два года.

От него ждали необыкновенных свершений. Считалось, что этот талант только начинает раскрываться в полную силу. Запас впечатлений, накопленных Киплингом за два с половиной десятилетия колониальной службы и бесчисленных репортерских поездок по всему свету, казался неисчерпаемым. Нешаблонность его ощущения мира не переставала поражать.

Никому бы в ту пору не пришло на ум, что все лучшее Киплингом уже написано.

Что начинается самоповторение, которое под конец прискучит даже самым пламенным его поклонникам. Трудно сказать, чувствовал ли он сам, что его творческие возможности почти исчерпаны. Но в том, что стихам, опубликованным в октябре 1910 года он придавал особое значение, сомневаться не приходится. Ведь они в своем роде "Памятник", как у Горация, Державина, Пушкина. Свой - ставший классическим - перевод М.Лозинский озаглавил "Заповедь". Подошел бы и другой заголовок, пусть лексически произвольный, - "Завещание". Он оправдан, если вникнуть в смысл четырех строф. Да и случилось так, что они действительно стали поэтическим завещанием Киплинга, хотя он прожил еще четверть века с лишним. И выпустил не одну книгу.

Их, правда, читали без былых восторгов. А чаще просто игнорировали. Популярность Киплинга, в последний раз достигшая высокой отметки с началом мировой войны, затем резко упала, сменившись равнодушием. К нему стали относиться преимущественно как к писателю для подростков. Подобное случалось со многими писателями: Дефо, Свифт, Марк Твен - только самые наглядные примеры. Но Киплинга не утешали эти аналогии.

Он тяжело пережил перемену своей литературной репутации. Не сказать, чтобы она произошла беспричинно. Пересматривая огромный том его "Полного собрания стихотворений", все время ловишь себя на мысли: многое ли сохранилось как живая, читаемая поэзия? Баллады? Их десятки, но теперь вспоминают разве что "Мэри Глостер", "Томлинсона" да "Томми Аткинса". Последние два имени сделались нарицательными, конечно, не по капризу случая. "Песенки о службе", как назвал Киплинг свой первый, еще в Бомбее им изданный сборник 1886 года, а точней - миниатюры о солдатском ремесле? Несомненно, среди них есть жемчужины. Кто забудет описанный Киплингом холерный лагерь, или пыль фронтовых дорог Южной Африки, или брод через речку Кабул? А с другой стороны, из-за бесконечных подражаний уже утрачено то ощущение ослепляющей новизны, которое когда-то заставило на всех углах заговорить об этих подчеркнуто непритязательных зарисовках колониальной и армейской будничности. И лишь немногие из них остались недоступными имитаторам, потому что печать авторской индивидуальности слишком резка, слишком отчетлива.

Жертвой имитации, а стало быть, опошления, конечно, может оказаться любой поэт, но Киплинг имитацию словно бы провоцировал, и это плачевным образом сказалось на отношении к нему критики, а потом и обычных читателей. Во многом и стремительный взлет его славы, и последующее быстрое охлаждение недавних почитателей объяснялось самим характером его поэтических установок. Он принес в литературу живой опыт человека, хорошо знающего, что собою представляет невзрачная и полная лишений повседневность какого-нибудь затерянного в тропиках форта, над которым плещется британский флаг. Он не понаслышке мог поведать о буднях солдата или мелкого чиновника в колониях: среди чужого и враждебного окружения, в постоянной готовности лицом к лицу встретить смертельную угрозу, таящуюся за каждым поворотом проложенной через джунгли тропы. То, что впоследствии назовут пограничной ситуацией, знакомой людям, которые в минуты жестоких социальных встрясок были обречены существовать на шатком рубеже между жизнью и смертью, для Киплинга было не отвлеченностью, а привычным бытием. Вот откуда необманывающее впечатление и новизны, и этической значительности лучшего, что им создано. Вот откуда и вера Киплинга в понятия долга, ответственности, товарищества, духовной стойкости - фундаментально важных для него понятий, о которых в то время не слишком серьезно задумывались.

XX век, однако, придаст этим понятиям зримую актуальность, испытывая их в обстоятельствах глубоко драматических, как те, которые и нам достались совсем недавно, в августе 1991 года. И памятуя о такой актуальности, странно читать у критиков, что Киплинг со своим жестким этическим пафосом безнадежно выпал из времени. Разумеется, не каждый примет киплинговские идеалы. Он часто прямолинеен: слово "долг" для него почти то же, что "приказ", а непоколебимая приверженность имперскому знамени заставляет его героизировать исторически обреченное дело, которому приносятся напрасные жертвы. Все так, и тем не менее нельзя отказать Киплингу в том, что он впрямую - а часто и первым – коснулся коллизий, над которыми мы и по сей день бьемся, не находя согласия друг с другом.

А еще говорят, будто он всего лишь "детский писатель". Бытующее представление о его художественной устарелости столь же недостоверно. У Киплинга был незаемный взгляд на литературу: можно его принять, можно и отвергнуть, но не надо делать вид, будто ему важна была одна пропаганда, а поэтика - не важна. Это очень несправедливо. Суровая, а для многих шокирующая правда в соединении с открытой проповедью ценностей, не допускавших для Киплинга никакой инверсии,- так он постигал назначение писателя, отвергнув любого рода литературную изысканность, которая в его лексиконе презрительно именовалась плетением словес, и только. Мир Киплинга - графический, черно-белый мир: без полутонов, почти без оттенков. Предельная ясность была его идеалом, которому подчинено все - ритм, строфика, поэтическое слово. Минимум абстракций, как можно больше вещественности и зримости; невольно вспомнишь раннего Мандельштама: "Как на фаянсовой тарелке // Рисунок, вычерченный метко..." Точность глаза, едва ЛИ превзойденная в английской поэзии нашего века, и уж точно непревзойденная смелость в назывании предметов неметафорическими, словарными именами.

В знаменитых стихах осени 1910 года речь идет о категориях этики, которыми Киплинг Особенно дорожил, но весь образный ряд выстроен под знаком наивозможной конкретности. Жизнь уподоблена игре, схожей с орлянкой, которая знакома каждому (pitch-and-toss - столбик монет, в который бросают монету потяжелее, чтобы перевернуть стоящие в столбике монеты "на орла").

Обязанность человека не поддаваться искусу Успеха и не падать духом в годину Несчастья выражена призывом "напрячь сердце, и нервы, и мышцы". Сплошные императивы и модальные глаголы, словно бы Киплинг, презрев стихи, просто читает поучение. А вместе с тем - ритмическая четкость, доведенная до совершенства; ни одной неточной рифмы; до последней мелочи продуманный подбор односложных и двух-сложных слов, с тем чтобы цезуры, обязательные почти в каждой строке, подчеркивали категоричность содержащихся в ней утверждений, а редкие пиррихии ("allowance", "unforgjvmg"), разбивая монотонность, выделили смысловые ударения.  На фоне таких английских современников, как Томас Харди или Альфред Эдвард Хаусмен, а уж тем более на европейском фоне пышно доцветавшего символизма стихотворение Киплинга кажется достоянием совсем другой эпохи. Может быть, минувшей - просветительской, предромантической, Но точнее сказать, что он опережал свое время. Смысл исканий Киплинга по-настоящему поймут не его литературные сверстники, а поэты следующего поколения. Для меня несомненно, что Гумилев и его "Цех поэтов" шли по стопам Киплинга, парадоксальным образом обретшего в России гораздо более глубокий отзвук, чем у себя на родине. Впрочем, так ли уж это парадоксально?

На родине критика не могла простить Киплингу - даже во дни его славы - ошеломляющей простоты, которая исключает всякие разговоры о зашифрованности образов и глубоко спрятанном подтексте. Эта простота противоречила духу времени, объявившего искусство разновидностью теургии, а поэта – искателем абсолютной Красоты, спрятанной под покрывалом Майи. Киплинг решительно двинулся против течения. Он не признавал ни панэстетизма, ни мифопоэтической философии бытия, освященной авторитетом Ницше, ни символистских поисков соответствия посюстороннего мира- "иным мирам". Он добивался сочетания почти несоединимых начал: фактографической правды и высокой притчевости или нескрываемого назидания - и, вопреки канону, утверждавшему, что в поэзии такой синтез невозможен, у него получались не прописи, не унылые басни, а стихи, полные мощного внутреннего напряжения: как в четырех строфах, написанных осенью 1910 года.

Эпигоны, выучившись имитировать киплинговскую мнимую безыскусность, довольствовались либо плоским натурализмом, либо ходульной и безжизненной романтикой, но эпигонов было слишком много, чтобы не пострадала репутация самого Киплинга. Своей еще прижизненно утвердившейся известностью ефрейтора, которого природа зачем-то наделила настоящим художественным даром, он в гораздо большей степени обязан ученикам, чем собственным идейным пристрастиям "государственника" и патриота, для которого Британия права всегда и во всем. Такая слава приросла к нему накрепко. И тут вступили в дело уже иные, внелитературные обстоятельства.

О них выразительнее всего сказал Ричард Олдингтон в "Смерти героя". Читавшие роман помнят, что в нем цитируется: "Тогда, мой сын, ты "будешь, Человек" - с единственной целью прокомментировать строку от имени уцелевших на фронтах первой мировой войны. Комментарий уничижителен - стихи, которые заставляли учащенно биться сердца стольких подростков, не знавших, что их ждут траншеи на Марне, эти стихи учили жестокости и объявляли джентльменом лишь того, кто способен убивать, не дрогнув. Словно бы Киплинг повинен в том, что автобиографического героя Олдингтона - и сколько других! - воспитывали садисты вроде старшины Брауна, а судьбой этого поколения стала верденская мясорубка.

Словно бы литература в самом деле первой должна держать ответ за то, что жизнь так уродлива и беспощадна. "Смерть героя" была исповедью поколения, вернувшегося из окопов искалеченным, озлобленным и жаждущим расчета с обществом, которое внушало ему ненависть. Требовался виновник трагедии, постигшей это поколение; Киплинг, недавний кумир, был слишком очевидной мишенью. Изменилось общественное умонастроение, и все. во что он свято верил, было признано фикцией, дурманом, опасной ложью. Чуть ли не молившиеся на него теперь состязались в оскорбительных выпадах. Так продолжалось долго, вплоть до 60-х годов, до знаменитого фильма Линдсея Андерсона "If", где киплинговское заглавие понадобилось, чтобы показать, какими неисцелимыми травмами заканчивается воспитание в духе возвещенных Киплингом истин. Но эти истины не зависят от перепадов интеллектуальной моды, потому что рождены опытом жизни, а не апологетикой идейных устремлений, пусть даже очень близких авторскому сердцу. Из апологетики чаще всего рождается плакат. А Киплинг написал стихотворение, которое войдет в любую антологию английской поэзии - даже самую строгую по принципам отбора.

Такие стихи, даже если они, по первому впечатлению, прозрачно ясны, на деле содержат в себе очень глубоко спрятанные смысловые оттенки, выявляющиеся с новым серьезным прочтением. Думаю, сопоставление нескольких русских версий киплинговского шедевра убедит в этом каждого непредвзятого читателя. И пусть не смутят его различия - вплоть до несовпадающих заглавий. Тут не домыслы переводчиков "поверх" оригинала, а возможности, предлагаемые самим оригиналом.

Остается добавить, что тот, к кому, считалось, непосредственно обращены эти четыре строфы, сын Киплинга, погиб в 1915 году на фронте во Франции. От этого удара Киплинг так и не оправился до конца своих дней.

  Изменилось общественное умонастроение, и все. во что он свято верил, было признано фикцией, дурманом, опасной ложью. Чуть ли не молившиеся на него теперь состязались в оскорбительных выпадах. Так продолжалось долго, вплоть до 60-х годов, до знаменитого фильма Линдсея Андерсона "If", где киплинговское заглавие понадобилось, чтобы показать, какими неисцелимыми травмами заканчивается воспитание в духе возвещенных Киплингом истин. Но эти истины не зависят от перепадов интеллектуальной моды, потому что рождены опытом жизни, а не апологетикой идейных устремлений, пусть даже очень близких авторскому сердцу. Из апологетики чаще всего рождается плакат. А Киплинг написал стихотворение, которое войдет в любую антологию английской поэзии - даже самую строгую по принципам отбора.

Такие стихи, даже если они, по первому впечатлению, прозрачно ясны, на деле содержат в себе очень глубоко спрятанные смысловые оттенки, выявляющиеся с новым серьезным прочтением. Думаю, сопоставление нескольких русских версий киплинговского шедевра убедит в этом каждого непредвзятого читателя. И пусть не смутят его различия - вплоть до несовпадающих заглавий. Тут не домыслы переводчиков "поверх" оригинала, а возможности, предлагаемые самим оригиналом.

Остается добавить, что тот, к кому, считалось, непосредственно обращены эти четыре строфы, сын Киплинга, погиб в 1915 году на фронте во Франции. От этого удара Киплинг так и не оправился до конца своих дней.

Чему учили женщин до революции.doc

Чему учили в дореволюционной женской гимназииБытует мнение, что в России издавна отрицательно относились к женскому образованию. Дескать, удел женщины — исключительно повиновение мужу, забота о детях и усердное посещение церкви. Считали, что грамотность ей совершенно ни к чему, более того, она вредна, поскольку ведет в конце концов к распущенности и крушению патриархальных устоев. Безусловно, в течение многих столетий подобные взгляды были доминирующими. И все-таки абсолютизировать их не следует. Хотя бы потому, что первые сведения об обучении девочек в Древней Руси относятся еще к XI веку.

Так, в 1086 году Анна Всеволодовна, сестра Владимира Мономаха, открыла девичье училище при Андреевском монастыре в Киеве. Дочь полоцкого князя Ефросиния в основанных ею монастырях обучала не только монахинь, но и женщин-мирянок. В первой половине XVI века митрополит Даниил в своих поучениях говорил, что приобретать знания необходимо не только монахам, но и мирянам — отрокам и девицам. С начала XVII века хорошее по тем временам домашнее образование получали царские дочери и девушки из знатных боярских семей. При Петре I в Москве и Петербурге появились частные светские школы, их могли посещать и девочки. В 1724 году монахиням было предписано воспитывать сирот обоего пола и обучать их грамоте, а девочек сверх того прядению, шитью и т. п. В 1754 году учреждены первые акушерские школы в Москве и Петербурге, а затем и в других городах. В раскольничьих скитах имелись частные школы, где преподавали мастерицы.

В середине XVIII века в России появились частные пансионы, их содержали иностранцы. А вот началом общественного образования женщин в России принято считать основание в 1764 году в Петербурге по проекту И.  И. Бецкого Воспитательного общества благородных девиц (впоследствии знаменитый Смольный институт). Смольный институт сыграл огромную роль в развитии женского образования в России. Многие годы он служил моделью для самых различных женских учебных заведений: пансионатов для девиц, институтов благородных девиц, частных женских пансионов. По образцу Смольного возникли 27 таких же учебных заведений во всех губернских городах.

Однако назвать женские институты полноценными средними учебными заведениями все‑таки нельзя. Так как богатые и знатные люди имели возможность дать своим дочерям частное домашнее образование, пригласив гувернантов, в институтах учились главным образом девушки из обедневших и худородных дворянских семей. Причем институты выполняли всего лишь две узкопрактические задачи: во‑первых, подготовить домохозяек и будущих  хранительниц домашнего очага, а во‑вторых, дать воспитанницам необходимое образование для службы в качестве гувернанток. В зависимости от этого и выстраивали процесс обучения, где значительное место уделяли домоводству, рукоделию и тому подобным навыкам, а в качестве дополнительного предмета девушки осваивали иностранный язык (немецкий и французский), что было необходимо и в связи с принадлежностью к благородному сословию, и для работы в качестве гувернантки. Но основным назначением женских институтов являлась все же подготовка к замужеству. Недаром многие из таких учебных заведений имели особый фонд для выплаты своей выпускнице, вышедшей замуж, некоего приданого. Таким образом, институты благородных девиц можно назвать в лучшем случае продвинутыми начальными школами, дававшими крайне ограниченное образование. Правда, с течением времени статус названных институтов постепенно повысился до уровня очень хорошей средней школы, но все же первым типом средних женских учебных заведений они так и не стали.

К тому же институты благородных девиц не могли стать основой для общенационального среднего женского образования — ведь в подобные заведения принимали почти исключительно дворянок. Лишь с 1818 года в некоторые институты власти разрешили зачислять дочерей купцов первой и второй гильдий, например в Харьковский институт по инициативе императрицы Марии Федоровны. Правда, еще в 1797 году Мария Федоровна открыла в Петербурге на собственные средства училище, рассчитанное на обучение 50 беднейших сирот мещанского сословия, вскоре затем названное Мариинским институтом. С 1798 по 1807 годы созданы еще четыре аналогичных женских училища в Москве и Петербурге. Но в целом девушки из неблагородных сословий в первой половине XIX века, как правило, могли рассчитывать лишь на начальное образование в приходских одноклассных училищах (с трехлетним сроком подготовки). Исключением стали учрежденные в 1804 году в Санкт-Петербурге и Москве женские училища Святой Екатерины, где в состав воспитанниц принимали девушек-мещанок.

Школьная реформа 1804 года фактически игнорировала вопрос женского образования, и оно продолжало развиваться вне общей системы народного образования. С 1843 года в России начинают создавать епархиальные училища — средние учебные заведения для дочерей духовенства. В 1844 году местным властям было предписано открыть особые женские школы в тех районах, пунктах, где имелось не менее 25 девочек соответствующего возраста. И тем не менее вплоть до великих реформ Александра II в России не существовало как таковой системы женского среднего образования.

В середине XIX века стало совершенно очевидно, что состояние женского образования в стране просто недопустимое. Выдающиеся русские педагоги К. Д. Ушинский, Н. И. Пирогов и Н. А. Вышнеградский резко критиковали закрытость, привилегированность женского образования, его косность, отрыв от реальной жизни, иноязычность обучения (чаще всего преподавали на французском языке), пренебрежение к отечественной культуре. Они призывали изменить сложившуюся ситуацию и выступали за равное с мужчиной право женщины на образование.

Общественное движение за развитие женского образования и эмансипацию женщины получило довольно существенную поддержку в высших кругах, где главную роль в данной области играла тетка Александра II, великая княгиня Елена Павловна, ставшая одной из ярких вдохновительниц реформ. При ее поддержке Н. А. Вышнеградский представил в 1857 году план создания такого женского учебного заведения, куда небогатые семьи могли бы посылать дочерей для основательного образования, не подрывая при этом семейный бюджет. Вышнеградский предложил открыть при Павловском институте благородных девиц особые классы для так называемых приходящих девиц, которые, оставаясь жить в семье, слушали бы уроки по институтской программе.

В результате в апреле 1859 года в Санкт-Петербурге открыли первое в России женское среднее учебное заведение. Оно находилось под покровительством императрицы Марии Александровны (то есть подчинялось Ведомству императрицы Марии) и в ее честь получило название Мариинское женское училище. Заведовал училищем особый попечитель, назначаемый императором, а для непосредственного наблюдения за обучением девиц с одобрения императрицы назначали начальника и главную надзирательницу. Кандидатуры прочих педагогов утверждал попечитель. Подобный порядок, закрепленный в 1862 году Уставом женских училищ для приходящих девиц, действовал до закрытия Мариинских гимназий в 1918 году. В том же 1862 году Мариинское училище переименовали в женскую гимназию. В дальнейшем по ее образцу создали женские гимназии в других городах (только в Петербурге к 1866 году открыли семь гимназий с семилетним сроком обучения). Таким образом, основание Мариинской гимназии в Петербурге положило начало существованию всей системы женского среднего образования в России.

Мариинские гимназии открывали на средства Ведомства учреждений императрицы Марии. В них принимали девочек всех сословий и вероисповеданий, достигших восьмилетнего возраста. Количество учениц достигало 250, но допускалось увеличивать число воспитанниц, если имелись средства для открытия параллельных классов. Учебный курс первоначально включал в себя такие предметы, как русский язык, Закон Божий, словесность, история, география, естествознание, арифметика, геометрия, французский и немецкий языки, начала педагогики, чистописание, рисование, пение, женские хозяйственные рукоделия и танцы. За обучение иностранным языкам и танцам вносили дополнительную плату, поскольку эти предметы считали необязательными. Вышнеградский и другие педагоги — Д. Д. Семенов, В. Я. Стоюнин, К. П. Петров, позже и А. Н. Страннолюбский — стремились дать ученицам серьезное образование и развить их умственные способности. Большое значение они придавали естественным наукам.

Воспитанницам, окончившим педагогическое отделение, выдавали свидетельство на звание домашней учительницы (с 1860 года по инициативе Вышнеградского открыли специальный педагогический класс при санкт-петербургской Мариинской женской гимназии, затем такие классы появились и в других гимназиях). В 1879 году утверждена единая для всех Мариинских женских гимназий программа обучения. Учебный курс, действующий в этих гимназиях, стремились приблизить к курсу, принятому в институте благородных девиц и приспособленному, как отмечали, к особенностям женской природы и назначению женщины. Утвержденная в 1905 году Нормальная учебная табель окончательно уравняла гимназический курс подготовки с институтскими курсами. Женские гимназии Ведомства учреждений императрицы Марии были платными, причем плата за обучение превышала таковую в мужских гимназиях. К 1911 году в России действовало 35 Мариинских женских гимназий, где учились 16 тысяч воспитанниц.

В первой половине 60‑х годов XIX века под эгидой Министерства народного просвещения начинает развиваться сеть учебных заведений. Первоначальное их название — женские училища первого разряда. Параллельно возникают и неполные средние учебные заведения — училища второго разряда (будущие женские прогимназии). Официальное учреждение нового типа женских бессословных учебных заведений растянулось на 15 лет. В марте 1865 года опубликован проект «Положения о женских гимназиях и прогимназиях МНП», но лишь в 1874 году данный документ наконец утвердили.

Министерские гимназии (гимназиями их стали называть с 1870 года) предназначались для девочек всех сословий и вероисповеданий и состояли из приготовительного, семи основных и восьмого педагогического классов. Первые три класса (иногда и больше) составляли прогимназию и могли существовать как самостоятельное учебное заведение. Курс обучения в министерских учебных заведениях был несколько обширнее, чем в мариинских, но менее насыщенным, чем в мужских гимназиях. Девушкам, окончившим семь классов, по достижении 16 лет выдавали аттестат на звание учительницы народного училища (начальной школы), окончившим восемь классов — домашней учительницы, а получившим при этом медаль — домашней наставницы. Начиная с 80‑х годов окончание восьмого класса открывало доступ на Высшие женские курсы без экзамена. Все министерские гимназии тоже были платными.

Наконец, с 1872 года в России стали открывать частные женские гимназии, поскольку женских средних учебных заведений не хватало, а общество не удовлетворяло содержание обучения и объем учебных курсов в казенных женских гимназиях. По положению о частных женских гимназиях предусматривалось, что они обладают тем же статусом, что и государственные, обязаны придерживаться правил и программ, установленных Министерством народного просвещения, и подчиняться местному учебному округу. В 70‑х годах открыли 23 такие гимназии в следующих городах: Санкт-Петербурге, Харькове, Москве, Орле, Одессе, Киеве, Тифлисе, Омске, Иркутске. В связи с высокой платой за обучение посещать их могли только дочери состоятельных родителей. В лучших частных женских гимназиях курс обучения соответствовал курсу мужских гимназий (например, женские гимназии в Царском Селе, классическая гимназия Фишер в Москве). Некоторые частные гимназии носили сословный характер, например гимназия аристократического типа княжны Оболенской в Петербурге. В 80‑х годах некоторые частные женские гимназии преобразовали в министерские.

Формирование системы женского среднего образования, безусловно, огромное достижение по сравнению со всем предшествовавшим периодом развития сферы образования в России (впоследствии к развивавшейся сети женских гимназий прибавилась сеть женских епархиальных училищ, существовавшая под эгидой Духовного ведомства). По некоторым оценкам, в середине 60‑х годов Россия даже стояла на первом месте в Европе по развитию среднего женского образования. Сеть женских гимназий и прогимназий быстро расширялась: в 1880 году действовало 79 гимназий, 1887 году — 106 гимназий и 180 прогимназий. К 1909 году число женских гимназий и прогимназий составило 958.

И тем не менее средняя школа по-прежнему в основном оставалась доступной только для девочек из состоятельных семей (в зависимости от города плата за обучение варьировалась от 20 до 40 руб. в год). Кроме того, во второй половине XIX века среднее образование для женщин имело более низкий статус, чем среднее образование для мужчин. После окончания женской гимназии образование девушек фактически завершалось, и реальных возможностей получить высшее образование кроме как за границей не существовало. Даже открытие во второй половине 80‑х годов Высших женских курсов при Санкт-Петербургском университете мало повлияло на ситуацию: обучавшихся на курсах девушек студентками не считали, именуя вольнослушательницами, и диплом о высшем образовании им не выдавали. 

Бестужевские курсы — первый женский университет

Бестужевские курсы — уникальное явление в истории России. В стенах этого учебного заведения русские женщины впервые могли получать знания в университетском объеме. Благодаря Бестужевским курсам в русском обществе появился новый социальный тип учащейся — курсистка, всегда собранная, строго одетая и вечно спешащая. Именно такой запечатлел ее художник Н. А. Ярошенко.

Курсы внесли огромный вклад в развитие русской культуры. Многие бестужевки стали учителями, работали в библиотеках и других просветительских учреждениях. Из их рядов вышло немало выдающихся ученых, писательниц. С одной стороны, история Бестужевских курсов — это громкие имена профессоров и слушательниц, развитие науки и образования, с другой — сложнейшие взаимоотношения русской общественности и правительства, беспощадное противостояние революционного движения и государства, предопределившее величайшую трагедию России в ХХ веке.

Высшее женское образование в России зарождалось и развивалось при скрытом или явном противодействии властей. Даже великий реформатор Александр II, несмотря на свой либерализм, относился к нему крайне негативно. Более того, по воспоминаниям П. А. Кропоткина, Александр II боялся и ненавидел «ученых» женщин. Кропоткин писал: «Когда он встречал девушку в очках и гарибальдийской шапочке, то пугался, думая, что перед ним нигилистка, которая вот-вот выпалит в него из пистолета». И тем не менее с середины ХIХ века передовая русская общественность развернула упорную борьбу за доступ женщин к высшему образованию и постепенно добивалась в этом все новых и новых успехов.

Еще в пятидесятых годах в Петербургском университете появились первые вольнослушательницы, и хотя их пребывание здесь было временным (в 1859 году женщинам было запрещено посещать университеты), идея организации высшего образования для женщин с подачи университетских профессоров стала приобретать все большую популярность, что вынудило власти пойти навстречу общественным настроениям. Первые высшие женские курсы были открыты в 1869 году — Аларчинские в Петербурге и Лубянские в Москве. Одним из этапов борьбы за женский университет была организация в Петербурге в 1870 году публичных лекций для мужчин и женщин, которые получили название Владимирских курсов (по имени Владимирского училища, где они размещались).  Характерно, что за деятельностью курсов был тут же установлен полицейский надзор. Другой заметной вехой явилось открытие в 1872 году курсов для образования ученых акушерок при Медико-хирургической академии, переименованных в 1876 году в Высшие врачебные курсы. Приказ об их основании подписал военный министр Д.А.Милютин, прекрасно понимавший, что без привлечения женщин невозможно удовлетворить острую потребность страны в медработниках. Огромную роль в формировании системы высшего медицинского образования для женщин сыграли также знаменитые русские медики И.М.Сеченов и В.Л.Грубер.

Тем временем движение за создание высших женских курсов по университетской модели набирало силу. Его возглавили известные общественные деятели и ученые, профессора Петербургского университета А. Н. Бекетов, Д. И. Менделеев, И. М. Сеченов, А. М. Бутлеров, К. Н. Бестужев‑Рюмин, а также лидеры тогдашнего женского движения А. П. Философова, Н. В. Стасова, О. А. Мордвинова, В. П. Тарновская, Н. А. Белозерская, Е. И. Конради, М. А. Менжинская. Общественная инициатива не вызвала особого энтузиазма со стороны властей, и когда в 1873 году учреждали комиссию для выработки устава высших женских учебных заведений, туда не пригласили людей, кровно заинтересованных в деле: учредителей Владимирских курсов или профессуру, читавшую там лекции. Зато возглавил комиссию реакционер И. Д. Делянов, печально прославившийся впоследствии в должности министра просвещения.

Наконец, после бюрократической волокиты 20 сентября 1878 года Высшие женские курсы в Петербурге были открыты в качестве частного учебного заведения. По имени своего первого директора, известного историка К. Н. Бестужева-Рюмина (был директором первые четыре года), они сразу же стали называться Бестужевскими. Будучи частным учебным заведением, курсы получали лишь по 3000 рублей в год в виде пособия от Министерства народного просвещения и Санкт-Петербургской городской думы и финансировались главным образом за счет Общества для доставления средств Высшим женским курсам. Основным доходом общества была плата за обучение. Члены общества, работавшие на курсах, считались общественными деятелями и не получали жалованья. И тем не менее, например, В. П. Тарновская 25 лет исполняла обязанности казначея курсов, а О. К. Нечаева 13 лет вела дела общежитий.

В новом вузе было три отделения: историко-филологическое, юридическое и физико-математическое (с химическим курсом). Минимальный срок обучения составлял четыре года, однако многие слушательницы увеличивали время пребывания на курсах для освоения дополнительных дисциплин. Плата за посещение лекций составляла 100 рублей в год, однако желающих было достаточно (одновременно учились до 1800 человек).

Те, кто стремился попасть на Бестужевские курсы (не моложе 21 года), должны были до 1 августа подать заявление и к нему следующие документы: метрическое свидетельство, аттестат о полном среднем образовании, свидетельство о политической благонадежности, если просительница поступала в вуз не в год окончания среднего учебного заведения. Когда количество заявлений превышало число вакансий, прием производили по конкурсу аттестатов. Вступительные экзамены не сдавали.

На историко-филологическом отделении преподавали богословие, логику, психологию, историю древней и новой философии, историю педагогики, теорию эмпирического познания, историю литературы, русский, латинский, французский, немецкий, английский языки и один из славянских языков. Латынь и хоровое пение считались необязательными предметами. Студенткам физико-математического факультета читали лекции по математике, физике (на математическом отделении), химии, ботанике, зоологии, минералогии, кристаллографии, физической географии (на химическом отделении). Слушательницам разрешали переходить с одного отделения факультета на другое с досдачей соответствующих курсов.

На начальном этапе Бестужевские курсы пользовались большой популярностью и получали весьма щедрые пожертвования. К тому же учредители и руководители курсов, такие, как Бестужев‑Рюмин, Бекетов, Стасова, Тарновская и другие, проявили выдающиеся организаторские способности, что позволило учебному заведению в 1885 году перебраться в специально выстроенное для него здание с множеством лабораторий, просторных кабинетов, библиотекой и башней-обсерваторией. Однако курсистки, в большинстве своем происходившие из небогатых семей, жили довольно трудно. Тогдашняя слушательница курсов М. К. Цебрикова вспоминала: «Эти сырые и холодные углы, где набиваются по три, по четыре слушательницы, нередко одна постель на троих, которой пользуются по очереди; этот в трескучий мороз плед поверх пальто, подбитого ветерком; эти обеды грошовых кухмистерских, а зачастую колбаса с черствым хлебом и чаем; эти бессонные ночи над оплачиваемой грошами перепиской вместо отдыха…»

Ну и естественно, в раскаленной общественной атмосфере семидесятых-восьмидесятых годов подавляющее большинство курсисток придерживались передовых взглядов. Среди них было немало и революционерок самого радикального толка. Власти в свою очередь опасались появления революционерок, и главным критерием для правительственной поддержки учебного заведения оставалась политическая благонадежность курсисток.

Уже в первый год существования Бестужевских курсов Александр II потребовал от шефа жандармов Дрентельна сведений о них. Тот представил, по существу, обвинительный акт, в котором говорилось: «Вскоре после открытия курсов обнаружилось, что слушательницы оных не довольствуются одними скромными научными занятиями, но стремятся во внешних проявлениях нового высшего учебного заведения подражать прискорбным уклонениям от правильного пути, которыми, к сожалению, в последнее время отличается учащаяся молодежь».

Бестужевские курсы не давали своим выпускницам прав на преподавание. Более того, поскольку, окончив курсы, бестужевки для получения работы пользовались аттестатами средних учебных заведений, петербургский обер-полицмейстер Грессер ставил на все аттестаты печать, в которой значилось, что их обладательницы — курсистки. Причем было отдано распоряжение не допускать к учительству женщин с «мечеными» аттестатами. Все это проделывали в связи с «неблагонадежностью» бестужевок.

Подозрения в неблагонадежности, безусловно, имели веские основания. Уже в первый учебный год (1878/79) за принадлежность к «Народной воле» была арестована группа курсисток. Сестер Юшиных задерживали по делу о покушении Соловьева на Александра II. К делу об убийстве шефа жандармов Мезенцова привлекали курсисток Федорову и Малиновскую, которая при аресте оказала сопротивление, была избита и в доме предварительного заключения сошла с ума. На Бестужевских курсах учились Евгения и Ольга Фигнер. Последняя организовала кружок, который вел пропаганду в духе «Народной воли», распространял литературу и собирал деньги для нужд партии. С «Черным переделом» были связаны бестужевки Карпова и Добрускина. В марте 1886 года директор Департамента полиции В. К. Плеве составил следующую записку: «Без преувеличения можно сказать, что за последние пять лет не было ни одной более или менее крупной революционной организации, в которую не входили бы слушательницы Бестужевских курсов в значительном числе». По подсчетам Департамента полиции, за 1880‑1885 годы из 1988 бестужевок 241 обратила на себя внимание полиции (12,07 % слушательниц).

Наконец терпение властей лопнуло, и в 1886 году решением министра Делянова прием на курсы был прекращен «до особого рассмотрения вопроса о высшем образовании для женщин». Три года работала одноименная комиссия С. М. Волконского. Чиновников волновали не столько методы преподавания, сколько состав слушательниц: кто из них находился под надзором полиции, кто был замечен в волнениях и демонстрациях. Между тем к 1 января 1889 года на курсах остался только четвертый (выпускной) курс, насчитывавший 140 человек, что создавало вузу серьезные финансовые проблемы, ведь поступление денег зависело от числа слушательниц и платы за обучение. Члены Общества для доставления средств Высшим женским курсам обращались в правительство, писали докладные записки, но все это просто игнорировалось.

И вот 3 июня 1889 года было опубликовано Временное положение о Санкт-Петербургских Высших женских курсах, резко усиливавшее госконтроль за деятельностью Бестужевских курсов и сводившее к минимуму роль общественности. Курсы получали назначаемого директора, инспектрису и Совет профессоров, были запрещены собрания курсисток вне курсов. Министерство народного просвещения отныне утверждало и учебные планы, чего не было раньше. Количество слушательниц сокращалось. Для зачисления на курсы требовалось письменное разрешение родителей или опекунов, а кроме того, справка о наличии средств для безбедного существования. До 200 рублей в год увеличилась плата за обучение. Курсистки могли жить только дома или у родственников — частные квартиры исключались. При этом в каждом случае прием зависел от личного усмотрения директора. Бессменную распорядительницу Н. В. Стасову отстранили от должности. Были уволены и другие преподаватели, лекций стало меньше, а некоторые предметы и вовсе исчезли из расписания.

Впрочем, курсистки не испугались, а их «неблагонадежность» резко повысилась — если до 1886 года ни одна слушательница не привлекалась по политическим процессам, то в конце 80-х годов это стало почти нормой. Правда, среди бестужевок появилось и доносительство (наушничество), но замеченных в этом изгоняли из учебного заведения.

И все же курсы сохранились, а возрастающее стремление женщин к получению образования приводило к непрерывному увеличению числа слушательниц: с 144 в 1889 / 90 учебном году до 960 в 1898/99-м. К тому же на рубеже XIX—ХХ веков высшая школа в России, ее структура и характер преподавания все больше отходили от запретительных тенденций, вступавших в острое противоречие с требованиями времени. Министерство народного просвещения хотя и продолжало жестко контролировать деятельность Бестужевских курсов, но и оказывало им определенную помощь. Так, в сентябре 1901 года по представлению министра П. С. Ванновского Николай II утвердил указы о допущении к преподаванию всех предметов в старших классах женских гимназий и прогимназий лиц женского пола, окончивших Бестужевские курсы.

Царь 31 мая 1903 года утвердил положение Опекунского совета о допущении к преподаванию в старших классах институтов домашних наставниц лиц, с успехом окончивших Высшие женские курсы. Наконец, циркуляром Министерства от 12 ноября 1906 года выпускницам Бестужевских курсов и других женских вузов предоставлялось право преподавать в младших классах мужских средних учебных заведений.

Революция 1905‑1907 годов, во время которой многие бестужевки тоже отличились, способствовала значительным изменениям в учебном процессе. На Бестужевских курсах была внедрена новая система обучения, названная предметной. Она позволила слушательницам выбирать лекционные курсы по желанию, а преподавателям — разнообразить и расширить лекции и систему практических занятий. В 1906 году на курсах появился первый выборный директор — профессор зоологии В. А. Фаусек, весьма почитаемый коллегами и учащейся молодежью. Было введено автономное управление, открылся долгожданный юридический факультет. Программа факультета включала следующие обязательные предметы: энциклопедия права, философия права, государственное право, история русского права, полицейское право, статистика, история экономических учений, финансовое право, римское право (история и догма), семейное и наследственное право, политическая экономия. При желании студентки этого факультета могли изучать богословие, немецкий, французский, английский и итальянский языки. Дополнительная плата за необязательные курсы не взималась.

Однако большинству выпускниц юридического факультета предлагали лишь секретарскую должность с небольшим жалованием. Даже после сдачи госэкзаменов на юридическом факультете университета женщины не имели права работать адвокатами, нотариусами и судьями. Чтобы решить проблему трудоустройства, на юридическом факультете была открыта новая специальность — статистика, весьма привлекательная для женщин. Известный экономист и статистик А. А. Кауфман организовал статистический семинарий, где изучали экономические и гуманитарные предметы, а также осваивали практику проведения конкретных социологических исследований. Благодаря этим исследованиям мы можем рассказать о взглядах курсисток в 1909 году. Так, 39 % опрошенных с помощью анонимных анкет указали, что сильное влияние на формирование их убеждений оказал Л. Н. Толстой, 32 % респондентов называли революционных демократов шестидесятых годов ХIХ века, а 18 % — К. Маркса. Из опроса было ясно, что две трети курсисток участвовали в студенческих волнениях.

Большое влияние на судьбы курсисток оказал Закон «Об испытаниях лиц женского пола в знании курса высших учебных заведений и о порядке приобретения ими ученых степеней и звания учительницы средних учебных заведений», утвержденный Николаем II в декабре 1911 года. Он давал возможность выпускницам высших негосударственных учебных заведений на общих основаниях сдавать экзамены в университетах и получать их дипломы. Этот нормативный акт практически уравнял права женщин и мужчин в научно-педагогической области. Лучшие выпускницы Бестужевских курсов воспользовались новым законом. Имея дипломы университетов, они начали заниматься самостоятельной научно-педагогической деятельностью.

С началом Первой мировой войны финансовое положение Бестужевских курсов резко ухудшилось. Они располагали значительной собственностью, которую были не в состоянии содержать, поэтому под доходные дома были отданы здания общежитий. Но это не помогло. Женский университет, как, впрочем, и другие учебные заведения Петрограда, переживал жестокий кризис, характеризовавшийся бессистемностью учебного процесса, ухудшением дисциплины и полным безденежьем. Из этого кризиса Бестужевские курсы уже не смогли выйти, и в 1918 году большевики закрыли первый русский женский университет, преобразовав его в Третий петроградский университет, который в 1919 году вошел в состав Петроградского университета.

Так закончилась история этого ни на что не похожего, специфически русского учебного заведения. Но еще более полувека в России и за ее пределами продолжалась деятельность выпускниц Бестужевских курсов. Бывших бестужевок, судьбы которых сложились по‑разному, нередко трагически, всегда объединяло нечто общее, самый настоящий дух Бестужевских курсов — верность профессиональному долгу, солидарность и демократизм. 

Для коленного сустава, боли в костях и суставах.

Ингредиенты:
2 ст.л порошка кайенского перца
1 чашка яблочного уксуса / ½ чашки теплого оливкового масла
½ дюйма тертого имбиря

Способ приготовления:
Добавьте тертый имбирь и кайенский перец к яблочному уксусу или теплому оливковому маслу. Хорошо перемешайте эту смесь, пока не получите пасту.

Использование:
Наносите эту пасту на пораженные участки два раза в день и оставьте на 20 минут.
Кайенский перец богат капсаицином, мощным соединением, которое уменьшает боль. Он также обладает мощными природными анальгетическими свойствами, которые нагревают область и снимают дискомфорт и боль.
С постоянным применением вы заметите значительное улучшение ваших связок и сухожилий, а боль полностью исчезнет.

Чуть чуть о мироустрйстве

14 фактов, доказывающих, что вы глупее, чем думаете

Все кругом считают себя рациональными, здравомыслящими людьми.

Но вот 14 фактов о том, как работает наш мозг. И они доказывают, что все не так просто, как вы думаете.

1. Ваша любимая песня — та, которая связывает вас эмоционально с важным событием в жизни.

И это подтверждено научным исследованием.

2. Музыка может влиять на ваши решения.

Скажем, ученые из Университета Гронингена знают, что если по радио в автомобиле играет ритмичная музыка, вы обязательно начнете ехать быстрее и агрессивнее.

Они также установили, что веселая музыка действительно может сделать вас веселее, а грустная — печальнее. Т.е. музыка задает вам настроение, а не вы выбираете, что послушать, по настроению.

3. Чем больше вы тратите денег на других, тем счастливее становитесь.

Это доказали многочисленные исследования. Здравый смысл подсказывает, что тратить заработанное нужное на себя, но биология, требующая от нас заботы о близких, устанавливает свои правила!

4. Чтобы стать счастливее, нужно тратить деньги на опыт, а не на вещи.

Опять же, здравый смысл продолжает твердить: если потратишь деньги на развлечения, то пожалеешь, а вещью можно пользоваться долго. И долго получать от нее удовольствие.

Но правда в том, что к новым вещам мы привыкаем быстрее, чем думаем, а удовольствие от них проходит буквально за несколько дней.

5. Большинство современных детей отправилось бы в психушку в 1950 году.

Около половины населения Земли сейчас страдает от хронической депрессии и тревожного синдрома. Примерно такой же процент людей зависим от употребления тех или иных психоактивных веществ. Если бы стандарты работы психбольниц не менялись с середины XX века, половину из нас можно было бы смело закрывать в психушке!

6. Некоторые религиозные практики действительно снижают стресс.

Исследования показывают, что люди, которые регулярно молятся и занимаются медитацией, в меньшей степени подвержены стрессу и депрессиям.

7. За деньги можно купить счастье, но только если вы зарабатываете до $75 000 в год.

Деньги приносят удовлетворение только до тех пор, пока их не хватает на удовлетворение ваших базовых потребностей. Если вы были представителем среднего класса, но потом резко разбогатели, счастья это не принесет.

8. Стресс — заразная штука

Если вы будете общаться с депрессивными людьми, то вскоре и сами станете одним из них. Вне зависимости от того, какие события происходят в вашей собственной жизни.

9. Если вы способны внушить себе, что хорошо выспались, мозг в это поверит!

Для нашего мозга вообще нет разницы между реальным миром и воображаемым. Если вы поспите пять часов, но будете повторять про себя, что отлично выспались, то это сработает! И вы почувствуете прилив сил.

10. Люди в возрасте 18-33 лет — самые депрессивные.

Семья, образование, работа — все это вызывает сильный стресс, не так ли? Годы, которые мы называем «лучшими» или «цветущими», на самом деле — самые трудные.

11. Умные люди недооценивают себя, глупые — переоценивают.

Это называется эффектом Даннинга Крюгера.

12. Ваш мозг не вспоминает события из прошлого. Он воспроизводит воспоминания, «придумывает» их.

Вот почему показания свидетелей так ненадежны! ВСЕ, т.е. абсолютно ВСЕ воспоминания из вашей жизни мозг видоизменяет. Каждый раз, когда вы к ним возвращаетесь. Хотите сохранить что-то в памяти? Старайтесь вспоминать о нужном событии как можно реже!

13. Ваши решения будут более рациональными, если размышлять о них вы будете на иностранном языке.

Это доказало исследование университета Чикаго. Если люди размышляют над тем, какое решение им принять, на иностранном языке, то в более значительной степени опираются на логику, а не на эмоции.

14. Если вы поделитесь своими планами с другими, то шансы на их реализацию действительно упадут.

И дело тут не в зависти, как вы бы могли подумать. Дело в том, что люди, делясь своими планами, занимаются, по сути, самоуспокоением. Мозг, как мы уже говорили, не видит разницы между воображаемым миром и настоящим. Поделились планами — тут же почувствовали радость от несбывшихся событий, успокоились и расслабились.

По итогам Зенит-Спартак

1. Главный итог этого матча для меня - это то что,я в который раз, убедился что в России нет тренеров (кроме Бердыева) и очень мало специалистов. Со звездами работать не хотят и не умеют. В основном пестуют свои прошлые,к слову весьма скромные, заслуги. Поэтому стараются не развивать талант,а подгонять под себя, часто весьма скромного футболиста. Примеров, да кто угодно. От Черчесова до Гунько. 

Именно поэтому окажись Месси в любой нашей академии (возможно кроме Краснодара), он закончил бы на подходе к основе.

В этом туре дебютировал в ЧР, единственный из команды, которой я управлял.

В команду были вложенны большие деньги, ребята играли с лучшими акдемиями мира. 6 человек входили в сборную Симутенкова (потом Аленичева) 1993год.

Все ребята закончили. Потому что после школы с ними отказывались работать агенты. А тот за которым бегал Аверьянов просил в Спартак,попал под Гунько и через год завершил. Не говорю уж про Александра Козлова.

Дебютировал Антон Швец за Ахмат всяческих ему удач. В нашей команде он не всегда проходил в основу,но технарь - этого не отнять. Он пробился сам,конечно. Но и благодаря пробивным родителям и,возможно, Иржи Ярошику.

Т ак к чему все это? Это к Манчини вобщем и к Кокорину в частности. Вспомните,что говорил о Саше Капелло, но все всем было важнее на какой машине он ездит и что в сеть выкладывает. 

Зависть бездарности к таланту.

2. Манчини,которым я восторгался,как игроком. Тренером мне казался мажором,но я очень ошибался. Со звездами игроками должен работать звезда Тренер,изживший из себя игрока. Только он сможет оценить и поддержать талант.

Зенит показал выдающуюся игру ( по крайней мере в ЧР). 

3. TV специалисты рассуждали мол 30 минут матча равная игра и ничего не предвещало разгрома. И специалистов,как я уже писал мало))).

В первые полчаса Зенит и создал преимущество,которое в последствии с успехом реализовал.

Зенит,как опытный шахматист сначала развернул фигуры, и начал раздергивать. В поисках слабостей.

Или опытный рукопашник,который не стремится за головой, а сначала отбивает ноги и плечи (руки), а потом уж добивает за явным преимуществом.

Дебют и оказался решающим.

4. А что же Спартак и Массимо Каррера?

Молодцы. Ребята показали свой максимум в первые 30 минут. Лучшими стали Джикия и Ещенко. Исходя из хода игры логично,бойцы и защитники.

Зенит скоростью и тактикой лишил Спартак козырей и так и не дал настроить игру команды. Выключив Фернандо лишил мяча Промеса и Адриану. При этом свои удары наносил исправно.

Почему Массимо поздно сделал замены,которые напрашивались, не знаю, но очень не хватало в опорку разрушителя, дабы разгрузить Фернандо и Глушакова. Видимо Пашалич не готов, Тимофееву не доверил.

Этот состав против такого Зенита, так играть не может,что и доказал матч.

Массимо надо думать над тактикой,а руководству над селекцией.

Иначе борьба только за второе место.

ПС. Глупо считать,что в России нет 20 высококлассных игроков – вы просто не умеете их готовить. Это я о сборной. 

Печки-лавочки. Шукшин-Бурков. Полная версия.

"Любить". Запрещенный фильм Михаила Калика

За ВДВ

классика pic.twitter.com/FjbSXU97HR

— Bozena (@Bozena_Grant) 2 августа 2017 г.

ЖВАНЕЦКИЙ: НАПОЛЕОН и все, все, все...